Наполеон и его маршалы, пресыщенные легкими триумфами, покоряли страну за страной, закабаляли один народ за другим, и этот победоносный вал медленно, но неотвратимо накатывался на Восток… Правда, тогда никто из русских еще не думал, что маршалы Наполеона способны нарушить границы России, но всюду, куда ни придешь, люди говорили, что пришло время спасать Европу от “корсиканца”:
– Ежели не сейчас, так он совсем зарвется и, чего доброго, посмеет коснуться рубежей польских, земель славянских…
Марин отозвался на успехи французов с юмором:
Возьми большой котел с полудою без крана, Брось Нея и Даву да храброго Бертрана.
Падая, поэт успел крикнуть своим солдатам:
– Прощайте, братцы! Спасибо за службу…
А этот подлый пьяница Игнашка, сопровождавший Марина в походе, бросил его, трусливо бежав, да еще обворовал поэта. Марина вынесли из боя – замертво, но он выжил. Однако полевые хирурги напрасно ковырялись щипцами в его груди – пуля так и осталась возле самого сердца, как память о дне Аустерлица.
За мужество в этой битве поэт получил “золотое оружие”.
– Ну, попадись мне этот Игнашка! – говорил Марин. – Я ему отомщу самым жестоким образом… новою эпиграммой!
Еще в канун Аустерлица он сочинил “Преображенский марш”, и слова этого марша уже распевались в армии – вроде гимна. Поэт возвращался на родину через земли Венгрии и Галиции, а в Петербурге был встречен слезами Веры Завадовской.
– Не плачь, – сказал он женщине.
Наконец притащился Игнашка, вымаливая прощение.
– Драть бы тебя, как Сидорову козу… наглец!
– Воля ваша. Виноват. Дерите.
– Я тебя так выдеру, что история тебя не забудет… Человек добрый, всегда далекий от мести, Марин своего лакея, предавшего его на чужбине, отпустил на волю вольную, раскрепостив его навсегда, но проводил Игнашку стихами:
Надгробную тебе я рано начертал. В походе ты меня, как липку, ободрал.