Цветы на ее лице стремительно увядали, ее кожа высохла, как бумага, и тут же сморщилась, но в ее полуприкрытых глазах все еще плескалась ненависть. Девушка открыла рот и произнесла:
— Дарю тебе эти ядовитые цветы."
"С этими словами ее тело взорвалось. Когда с ее губ слетели последние слова, Чэн Цянь насторожился. Шуанжэнь тут же образовал вокруг ее останков ледяную сеть. Попадая на холодное лезвие, капли крови девушки превращалась в цветы, но, едва коснувшись меча несчастной смерти, лепестки тут же покрывались инеем и увядали.
По случайному стечению обстоятельств, ядовитые цветы погибшей угодили прямо в выстроенный Лу Цюпином массив.
Лу Цюпин оказался застигнут врасплох. Закричав, он внезапно закрыл лицо руками. Вокруг его тела взвился алый туман, в мгновение ока превратив несчастного в окровавленный скелет.
Это случилось так быстро и неожиданно, что в какой-то момент все присутствующие потеряли дар речи.
Но в следующее же мгновение гул повторился, и с вершины горы Тайинь полился зловещий белый свет. «Массив истребителей демонов» протянулся на пятьдесят ли, заключая в себя всех, кто попадался на пути.
Свирепая Ци хлынула в поле ядовитых цветов, смешиваясь с белым светом и алым туманом. Сплетясь воедино, они тут же взмыли в небо.
Должно быть, это и был самый сложный в мире массив.
Глава 83. Янь Чжэнмин вот-вот взорвется
У подножия горы Тайинь змеилась тень демонического дракона. Желая побыстрее покончить с темным заклинателем, Янь Чжэнмин воспользовался замешательством господина Сяосяна, чтобы отыскать среди скелетов его истинное тело.
Вокруг разлетелись пропахшие кровью ядовитые цветы.
— Идем! — воскликнул Янь Чжэнмин.
Словно желая утолить свой гнев, Янь Чжэнмин схватил пытавшегося взлететь Чэн Цяня за плечо и потащил его за собой, процедив сквозь зубы:
— Цветы персика, да?
Чэн Цянь впервые за всю свою жизнь захотел укрыться от его взгляда и тихо произнес:
— Старший брат, мне очень жаль.
В эту простую фразу он вложил так много того, что желал бы сказать, но никто этого так и не понял.
Янь Чжэнмин раздраженно вздохнул и принялся повторять в уме писание «О ясности и тишине», пока строчки не превратились в своеобразную колыбельную. Ярость в его душе постепенно улеглась, и пламя обратилось в холодный пепел.