У черного дракона Хань Юаня не было хребта, и он уже давно охотился за этим знаменем. Услышав эти слова, он тут же замолчал и, изо всех сил воздерживаясь от брани, радостно воскликнул:
— Благодарю тебя, второй брат! Не беспокойся, я смогу продержаться еще с полмесяца, все в порядке!
От его благодарностей у Ли Юня по спине пробежали мурашки. Он больше не осмеливался оглядываться назад.
Пусть Поглощающая души лампа была уничтожена, но владения внутреннего демона все еще стояли открытыми, окутывая гору Фуяо черным туманом.
Связанный с печатью главы Янь Чжэнмин отчетливо чувствовал, что сквозь врата, через которые они попали сюда, до сих пор сочилась темная Ци. Он тут же спросил Чэн Цяня:
— Твое умение «слушать небо и землю» не сказало тебе, как это запечатать?
— Ему незачем мне об этом говорить, — отозвался Чэн Цянь. Юноша убрал Шуанжэнь и посмотрел в сторону павильона Цинъань. — Мы и сами можем догадаться...
Янь Чжэнмин на мгновение опешил, а после понял, что именно Чэн Цянь имел в виду.
— Ты хочешь сказать, что мы должны вернуть этот камень в Башню отсутствия сожалений? — нетерпение Янь Чжэнмина, вызванное появлением владений внутреннего демона и всесильным клинком постепенно спало, заставив юношу вернуться в свое обычное бесхребетное состояние. — Ради него наш предок преодолел сто восемь тысяч ступеней... Ты, должно быть, дразнишь меня.
Чэн Цянь поднял на него серьезный взгляд.
У Янь Чжэнмина голова пошла кругом:
— Ты ведь сам видел платформу Башни.
В прошлом, Чэн Цянь не стал бы слушать всю эту чушь. Он давно бы уже забрал камень исполнения желаний и ушел. Однако, он и сам не мог сказать, когда именно, но юноша стал понимать, что такое отношение причиняло его брату сильную боль.
Израсходовав на Янь Чжэнмина все свое терпение, Чэн Цянь дождался, пока глава Янь перестанет жаловаться, и спокойно спросил:
— Ты идешь или нет?
Янь Чжэнмин с тревогой взглянул на окутавший гору черный туман, и у него опустились плечи:
— Иду.
С этими словами он крепче сжал свой клинок и первым направился к павильону Цинъань.
— Что ж, попробуем полечить военачальника как живую лошадь. Проблем больше, чем решений... Тьфу!
Он был истощен, во рту стояла горечь, в его сердце стояла горечь, и все это, конечно же, вылилось в оговорку5.