— Спокойной ночи.
— Рита, — его голос нагнал ее, словно выстрел в спину, — И будь добра, надевай другую пижаму, пока я тут. Пожалей меня и себя.
Рита кивнула, чувствуя, как неожиданно сильно пересохло в горле, и торопливо выскочила из кухни.
Утром, как ни странно, Марк свое обещание сдержал: встал по будильнику, хмурый, взъерошенный и небритый, подождал, пока Рита умоет Арсюшу и сделает ему кашу, а потом коротко сказал:
— Можешь идти спать, если хочешь.
Рита хотела. Мало того, что она уже третью ночь поднималась, чтобы покормить ребенка, так еще и уснуть долго не могла сегодня. А все этот Рихтер, черт бы его побрал — со своими идиотскими приставаниями. Вот делать ему было нечего, кроме как лезть к ней с поцелуями! Как будто первый раз в жизни бабу в пижаме видит, ну вот правда.
— Я часа два-три посплю, — Рита зевнула и потянулась. Рихтер тут же облизал глазами ее прогнувшуюся, как у кошки, спину и обрисовавшуюся под свободной домашней футболкой грудь.
Почему-то сама она перестала пылать ненавистью к Рихтеру, когда узнала, что переговоры по поводу ее отчисления вел не Марк, а их отец.
Нет, он тоже, безусловно, тот еще козел — нажаловался папочке, толком ни в чем не разобравшись, но, с другой стороны, что он должен был делать? Бить ее? Устраивать очную ставку с Мартой, которая наверняка умерла бы со стыда от этого? Рита не знала.
Хотя Риту до сих пор жгла обида за то, что одна случайно брошенная жвачка стоила ей всех тогдашних карьерных устремлений, но это была скорее обида не на Марка как такового, а на всю ситуацию в целом. Мир несправедлив. Она это поняла уже тогда. И позже только утверждалась в своем мнении.