К примеру, ты всегда жульничаешь в «камень-ножницы-бумагу».
Они засмеялись, вместе. Даже в это утро. Потому что могли, потому что должны были. Это благодать, они едва ее не лишились.
Рамона курила у входа в «Шкуру», улица была пустынна, небо черное, но щенка она увидела издали, несмотря на плохую погоду. Зашлась хриплым кашлем, когда из темноты вразвалочку вышел Суне. Кури она чуть поменьше – лет так на сорок – пятьдесят, – ее кашель еще можно было бы принять за смех.
Суне прикрикнул на щенка, тот его проигнорировал.
– Ах ты старый хрен, щенка себе завел? – рассмеялась она.
– Непослушная скотина, скоро я его на паштет проверну! – пробормотал Суне, но скрыть любви к маленькому мохнатому зверьку не смог.
Рамона прокашляла:
– Кофе?
– С каплей виски?
Она кивнула. Они вошли, стряхнули снег с обуви и сели пить кофе, а тем временем щенок настойчиво и терпеливо пытался сгрызть стул.
– Полагаю, ты слышала, – печально сказал Суне.
– Да, – ответила Рамона.
– Позор. Это позор, вот что это такое.
Рамона подлила виски. Суне долго глядел на стакан.
– Петер не заходил?
Она покачала головой, подняла брови, молча спрашивая старика: «Ты с ним говорил?» Суне покачал головой.
– Я не знаю, что сказать…
Рамона ничего не говорит. Она слишком хорошо все понимает. Пригласить кого-то на кофе – это просто и сложно в одно и то же время.
– Клуб больше не твоя забота, Суне, – пробормотала она.
– Формально меня еще не уволили, похоже, со всем этим… они обо мне забыли.
Рамона налила еще виски. Капнула в него кофе. Глубоко вздохнула – о Суне и о себе самой.
– Тогда о чем тут говорить? Старая кляча и дед, кряхтим, кряхтим. Скажи уже прямо, что думаешь.
Суне слегка улыбнулся:
– Ты всегда была хорошим психологом.
– Как все бармены. На нормального ты бы никогда не раскошелился.
– Я скучаю по Хольгеру.
– Только когда я на тебя ору.
Суне расхохотался так громко, что пес аж подскочил.
– На самом деле я скучаю только по тому, как ты орала на Хольгера.
– Я тоже.
Еще виски. Капля кофе. Паузы и воспоминания, несказанные слова и придержанные фразы. Пока Суне наконец не заговорил:
– То, что сделал Кевин, – позор. Чудовищный позор. Но я боюсь за клуб. Он существует уже почти семьдесят лет, но я, черт подери, не уверен, что он доживет до следующего года.