Он попытался протянуть ей карточку, но Фатима ее не взяла.
– Это работа! – В его голосе смешались отчаяние мальчишки и раздражение юноши.
– У меня есть работа.
– Эта лучше, – сказал он.
Мать удивленно подняла брови:
– О? Это такая работа, где у них есть площадка, чтобы я могла каждый день смотреть, как тренируется мой сын?
Его плечи опустились.
– Нет.
– Тогда для меня она ничем не лучше. У меня есть работа. Не волнуйся за меня.
Его глаза вспыхнули.
– Но кто будет все это делать, мам? Кто? Посмотри вокруг! Кто будет о нас заботиться, когда твоя спина совсем откажет?
– Я.
Он пытался всучить ей визитку, но она не взяла.
– В ЭТОМ МИРЕ В ОДИНОЧКУ НИЧЕГО НЕ ДОБЬЕШЬСЯ, МАМА! – крикнул он.
Она не ответила. Просто села рядом. Амат заплакал.
– Это слишком сложно, мама, – проговорил он сквозь слезы. – Ты не понимаешь… ты не понимаешь, сколько… я не могу…
Фатима отпустила его руки. Встала. Отошла к двери. И решительно произнесла:
– Я не знаю, что тебе известно.
"Она вышла. Закрыла дверь. Карточку она оставила ему.
Магган Лит продолжала стоять – гордость не позволяла ей пойти на попятную. Обернувшись к членам правления, она потребовала:
– Я считаю, что голосование должно быть открытым.
Наконец взял слово генеральный директор:
– Да, но хочу напомнить вам, что по уставу каждый вправе потребовать закрытого голосования…
Он слишком поздно понял, что этого Магган Лит и добивалась. Она демонстративно повернулась к присутствующим:
– Ну что ж.
Зал замер. Петер развернулся и вышел. Он мог бы остаться, высказаться в свою защиту, но решил, что это ни к чему.
Амат надел наушники. Он шел по своему району, по чужому городу. Мимо всего своего детства, взросления, жизни.