Все уже давно простили, приняли Маргошу, привыкли к ней, даже Надя ни словом не попрекнула. Но Глеб продолжал дуться, все не исчезала в нем какая-то враждебность, напряженность… Да, сейчас, когда его нет, лучше не вспоминать о плохом.
А Маргошенька, бедненькая, так тяжело это переживала, так хотела наладить с ним нормальные родственные отношения.
— Я могу его понять, — говорила она со вздохом, — но я же не виновата, что люблю тебя. Знаешь, мне иногда становится страшно. Вот будет у нас с тобой ребенок, и Глеб начнет ревновать еще больше.
— Пусть только попробует! — жестко заявлял Константин Иванович и тут же добавлял мягко, чуть игриво:
— А кстати, когда у нас с тобой будет ребенок?
— Вот отснимусь еще в паре-тройке боевиков, и тогда… — улыбалась Маргоша. — Мне самой хочется, но я себя знаю. Как только забеременею, на все плюну, перестану сниматься, растолстею. Стану банальной сумасшедшей мамашей. А потом еще нарожаю тебе целую кучу детей, сам не рад будешь, что со мной связался, разлюбишь меня, чего доброго.
— Как тебе не стыдно, малыш, — качал головой Константин Иванович, — что ты такое говоришь… Он гладил, перебирал блестящие рыжие пряди, глядел в ясные зеленые глаза, и комок подступал к горлу от любви и счастья… Маргоша вышла из ванной и, когда узнала, кто арестован за убийство, прямо затряслась в истерике, даже задыхаться стала. В первый момент Константин Иванович растерялся, перепугался, это напоминало приступ астмы. Но он знал точно, что у его жены никакой астмы нет.
Маргоша горько плакала, по-детски шмыгая носом. Константин Иванович был в растерянности, он никак не мог ее успокоить.
— Это я виновата, я их познакомила, привезла ее на дачу… Ну разве я могла представить? Костенька, миленький… Константин Иванович впервые видел свою жену в таком состоянии. Он сам готов был заплакать, понимая, что бедная девочка мучается из-за того, в чем совершенно не виновата. Какой она все-таки тонкий, глубокий человечек, у нее обостренное чувство вины.
— Ну все, малыш, все, — он поднялся с дивана. Она испуганно вцепилась в его руку.
— Ты куда?
— Водички тебе принести.
Она отпустила руку, горько всхлипнула:
— Спасибо, Костенька. Ты прости меня.
— За что, малыш?
— За истерику… — Ну что ты, девочка, такое говоришь? — Он растроганно улыбнулся. — Тебе воды или соку? А может, чайку поставить?
— Просто воды, минералки холодненькой. Он вернулся со стаканом. Маргоша уже не так сильно плакала.