— А можно аборт? — с надеждой прошептала Ирина. — Дайте мне направление… — Да вы что? — покачала головой доктор. — Вы смеетесь? Семнадцать недель!
Ирина заплакала прямо в кабинете. В голове у нее с бешеной скоростью завертелся счетчик: метр ситца — рубль двадцать… фланель — два рубля восемьдесят копеек… марля для подгузников… Евгений Николаевич отнесся к важной новости вполне спокойно.
— Ну а чего тянуть? Правильно, все нормально. Вон, Свекольникова из планового отдела родила, так им просто так квартиру дали, в порядке улучшения жилищных условий.
— Ага, как же! У Вальки Свекольниковой муж на военном предприятии работает! Потому и дали! — кричала Ирина.
— Ладно, не переживай. Только смотри, чтоб парня мне родила.
Живот рос как на дрожжах. Ни одна юбка не застегивалась, как ни переставляй пуговицы. От проваренной-прожаренной колбасы с душком тошнило, даже рвало. Хотелось всего свежего. Фруктов хотелось, рыночного творогу.
Чем больше становился Иринин живот, тем чаще и настойчивей Евгений Николаевич говорил о мальчике, о сыне. И сама Ирина не могла себе представить ребенка другого пола.
Старушка, соседка по коммуналке, разбиралась во всяких народных приметах. Если живот торчит огурцом, значит, мальчик. У Ирины живот торчал огурцом. Утром хочется соленый сухарик — мальчик! Ну-ка, покажи руки! Правильно, если показываешь ладонями вниз — мальчик.
Все совпадало. Никаких не было сомнений. Мальчик. А кто же еще?
Ей представлялся бело-розовый щекастенький младенец с золотыми локонами, в красивом голубом конверте с оборочкой. Такой конверт обещали купить в подарок сослуживцы. И, возможно, уже купили вместе с голубым чепчиком и голубыми шелковыми лентами.
Роды были долгими, тяжелыми. Ирина лежала под капельницей, и ей казалось, ее перепиливают пополам.