Она выматывала себя партерным экзерсисом и занятиями у станка. Со стороны это выглядело странно, даже кощунственно. Всего два дня прошло со смерти мужа, он еще не похоронен, а Катя продолжает как ни в чем не бывало приседать в глубоких плие и задирать ноги в батманах до посинения, до десятого пота. Но она не собиралась играть роль безутешной вдовы. То, что происходит у нее в душе, — ее личное дело.
Вчера вечером пришли без звонка Константин Иванович с Маргошей, у обоих вытянулись лица, когда они застали Катю не в слезах и стенаниях, а бодрую, потную, разгоряченную, в балетном трико.
— Извините, — сказала она, — я быстренько душ приму и переоденусь. А потом сварю кофе.
— Если ты не закончила, можешь продолжить при нас, — язвительно заметила Маргоша и чмокнула Катю в щеку.
— Нет, — спокойно ответила Катя, — я уже закончила.
Она проводила их в гостиную, а сама отправилась в ванную.
— Как ты хорошо держишься, деточка, — сказал ей вслед дядя Костя и покачал головой.
— Ну ты даешь, Катька, молодец, — добавила Маргоша.
Они оба ее осуждали. Они пришли утешать, а оказалось — не надо. Они готовы были вместе, втроем «кудри наклонять и плакать». А она при них не проронила ни слезинки. Вышла из душа, сварила кофе, поставила на стол бутылку коньяку, коробку французского печенья.
— Ты у тети Нади была? — спросил Константин Иванович после того, как они выпили по рюмке не чокаясь.
— Была, — кивнула Катя.
Она хотела спросить: «А вы?», но сдержалась. Она знала: Константин Иванович только позвонил жене, но приехать к ней не решался.
К тете Наде Калашниковой Катя отправилась в первую очередь. Ночью майор-оперативник спросил ее:
— Вы сами сообщите родителям мужа или вам тяжело? Мы можем это сделать в официальном порядке.
— Я сама, — сказала Катя.
Константину Ивановичу она позвонила в Париж почти сразу и сказала все прямым текстом.
Катя не стала звонить свекрови ночью. Она дождалась восьми утра, села в машину и отправилась в Крылатское.