Да он весь усох, пожелтел. Мясо румяное сошло. Волосы, бывшие черными с белой прострочкой, теперь выстирались, полиняли: стали сплошь серыми. Но – сейчас, когда ближе подвезли его, стало ясно – жесткости он не потерял от этого, морщины и складки его только еще четче обрисовывали; и глаза у него не поблекли. Наоборот – разгорелись.
Артем двинул через толпу к нему.
– Пропустите! Мне к полковнику…
Его тут же отсекли, отгородили черными руками. Один из двоих амбалов, не пускавших, удивился:
– Артем? Ты?
– Летяга!
Обниматься смутились, но перемигнулись потихоньку.
Мельник через плечо полуобернулся, тоже признал.
– Сюда его.
– Товарищ полковник, – на людях обратился к тестю Артем; рука сама собой к виску взлетела.
– К пустой голове, – сказал ему Мельник.
– Так точно, – улыбнулся Артем; а Мельник ему улыбаться не стал.
– Докладывай. Что там? Теракт? Диверсия?
– Не там главное.
– Я тебя про Охотный ряд…
– На Театральной, Святослав Константинович. Фашисты атаковали. Забирают Театральную себе. А взрыв… Там не один. Там три. Отрезают ими Красную Линию, чтобы подкрепление не пришло.
– Ты это откуда все? Откуда про фашистов?
– Был… Был на Театральной. Бежал.
– Анзор! – Мельник махнул рукой адъютанту; бушлат от этого поехал накось и упал на гранит.
В толпе завздыхали, запоказывали на культю, заобсуждали ее с увлечением.
– Убери этих… – Мельник раздосадованно кивнул на народ.
Строй мигом распался, стал цепью, и цепь пошла растущим кругом теснить недовольных зевак дальше от Мельника и от туннеля.
– Чертова военщина! – обижались в толпе.
– Ты уверен, что они хотят станцию взять? – без доверия спросил Мельник. – Это ведь против договора.
– Говорят, если они не возьмут, красным достанется.
– Ты что там делал? – Мельник смотрел на него снизу вверх, а казалось – сверху вниз.
– Я… Можно потом сказать? Лично – вам?
– Лично мне… – он потрогал свое острое колено; ноги у него были худые, бессильные, никчемные.
Из оцепления теперь наконец некоторые оборачивались на Артема, узнавая. Артему потеплело. Может, улыбались под масками. Два года не объявлялся все-таки. Но мог бы и сто два – с кем воевал, того все-таки не забудешь. Зря сомневался.
– Могли бы, товарищ полковник.
– Погоди.