Может, у них тут есть гранаты какие-нибудь.
– Ага. Гранаты ему. На каемочке. Ладно, без толку. Хочешь дохнуть, я тебе не товарищ.
Артем кивнул.
– Алло, галерка! – Савелий обратился к Лехе. – А ты с кем?
– Я пока тут, – произнес первоапостол красными губами. – Я не такой ъезкий.
– Ну и с вами тогда хер, – решил Савелий. – Дай плечо посмотрю твое хоть.
– Ты же спешишь вроде.
– У меня бинты есть и спирт, а у тебя голая жопа, – вздохнул Савелий. – Не стал бы я сейчас выеживаться на твоем месте. И вот еще анальгинчику хряпните.
Пуля проскочила насквозь. Плеснули спирта, намотали бинт. Сойдет. Лехе тоже дали рот прополоскать. И в анальгинчик поверилось.
– Лезешь не в свое дело, – сказал Артему сталкер. – Так тебе и дали сейчас всех спасти. Одинокий ковбой, бля.
Артем не хотел об этом говорить.
Савелий хлопнул дверцами, взял руль, развернулся. Уже наполовину за воротами, тормознул в последний раз. Высунулся из окна.
– Вас убьют же, дебилы!
– Ну а хули делать, – ответил Артем: клубам сизого дыма в лицо.
* * *Задвинули вручную ворота. Сколько они тут продержатся, когда их штурмовать начнут? Три минуты? Пять?
– А ты зачем остался?
– Да ну, – сказал Леха. – Ехать еще куда-то. Давай расхеъачим эту хеъй по быстъому – и домой. Может, пъоскочим еще.
– Я поищу пойду, чем их…
– Съышь, Аътем… Я вот бошку себе съома’у уже: зачем эти гъушиъки нужны вообще?"
"– У красных спроси. Может, чтобы всем снаружи рассказывать, что метро – это и есть они? Что они в Москве – власть? Может, удар по Ганзе готовят… Получают помощь от кого-то снаружи.
И тот внедорожник на Театральной, подсказал он сам себе. Они же фашистов отстреливали. В форменной химзе. Война же?
Вот: Лехе объяснил, а сам не понял. Как так можно? Как можно сорок тысяч человек или сколько там – держать под землей? Какая цель такое оправдает, интересно.
– Поднимись на крышу. Там пулемет остался. Посмотри за дорогой.
Снова проковылял мимо радиста.
– Где тут гранаты у вас?
Оружейный шкаф стоит пустой. Все по тревоге расхватали. Комнатки – в одной нары, в другой – столовая, ничего не спрячешь. Возвращался мимо пультовой – заглянул. Все огни погасли. Тишина, пыль в воздухе висит.
Одно жаль.
Вот станешь ты, Святослав Константинович, хрыч безногий, слушать оттаявший эфир, а извиниться уже не перед кем будет.