Он всегда восхищался, представляя себя ну если не Ахиллесом, то, по крайней мере, одним из тех славных мирмидонцев, что бесстрашно последовали за ним. Листья превратились в триремы и пентеры с изогнутыми медными носами, что где-то там, внизу по течению воткнутся в берег, чтобы навсегда остаться в истории. Сколько их там было? Тысяча сто восемьдесят два корабля. Кажется. Парень закрыл глаза, чтобы вспомнить картинку, которую засалил почти до дыр, вглядываясь в лицо Пелейона**. Шлем, покрывающий голову, выбивающиеся спутанные светлые пряди, почти зевсов гнев в глазах, разверзнутый в победном кличе «а-ла-ла-лай» рот.
Детство, пусть небогатое и тяжелое, смутно восстало в памяти, отозвалось давно забытыми нотами. Энди ощутил одиночество. Оно вошло в него, растеклось, заполнив собой все межклеточное пространство. Клетки, оказавшись в изоляции, словно сжались, надавливая на ядра, которые изо всех сил сопротивлялись, но постепенно гасли, приходя в уныние.
Рой проснулся, но продолжал лежать с закрытыми глазами. Ему не хотелось вставать, не хотелось знать сколько времени, вообще, не хотелось ничего. Снизу легким напылением тянулся запах выпечки. Он все-таки сделал ее. Пиццу с рокфором. Маккена улыбнулся. Итальянская кровь, что плескалась в жилах Энди, несла память о секретах национальной кухни. Никто, правда никто не делал это лучше, чем он. В голове потянулись мысли о свежемолотом кофе, и Рой потянулся вместе с ними.