По дороге я продумал не одну длинную речь, набросал в голове ответы на возможные вопросы и, как мне казалось, был готов произвести впечатление, но когда приехал… Группа людей сидела в тесной прокуренной комнате, так мало похожей на то, что я ожидал, что я так растерялся…
— Он вошел в комнату, — перебил его Галлилей, растекаясь почти в материнской улыбке – и, не здороваясь, спросил: «Чем я могу вам помочь?» (1) Это было настолько мощно, что я уже не сомневался, чокнутым энтузиастом стало больше.
Килл виновато улыбался, словно стеснялся слов Рона.
— Да-а-а. Тогда я еще толком не знал никого из них. Правда, с Роном мы сталкивались в институтские годы и даже ставили что-то для студенческого капустника. Я вошел и понял, — путаясь в мыслях, продолжил Килл, — что Олимп состоит из облака дыма и огромной доски. Знаете, такая доска, на которой пишут маркерами, на которой… то, что там было, показалось мне схемой мыслей сумасшедшего человека. А еще энергетика. Необычная. Мощная. Она едва вмещалась в эту маленькую комнатку.
— Потрясающе! — воскликнул ведущий. — Я никогда не слышал ничего подобного! То есть, ты сразу почувствовал дух независимого кино?
— Я понял, что проекту нужна мощная энергия и ощутил ее внутри себя. Удивительно, но, оказалось, она у меня есть где-то глубоко, просто я никогда не знал о ней.
— Интересно, — заключил ведущий. — Слово «мощный» чуть ли не основа этого проекта. Вам так не кажется?
— Если что-то взрывать, — вступил Рон Галлилей, — нужна именно такая энергия, иначе получится лишь хлопок в туалете.
Зал разразился хохотом, перемежающимся рукоплесканием. Сосредоточение, с которым зрители слушали, словно стая воздушных шаров, взмыло и улетучилось.
— Вообще, надо признаться, мы снимали сериал не так, как обычно принято их снимать. Нам нужно было ощущение реализма, чтобы зритель понял — это обычные люди. Они живут рядом с нами. Это наши друзья, коллеги, соседи. Многое снималось ручной камерой, и это давало ощущение реальности и интимности.