Когда в не самом большом помещении собирается толпа мужиков, это уже не казарма, это хуже, и вштыривает здесь по полной программе, и духан непередаваемый, до слезы порой пробивающий, и мат-перемат, и отсутствие какой-либо уединенности, хоть на мгновение, и нахрап с наездом криминальных сидельцев, как обязательный атрибут, тоже никто не отменял. Режим, жесткие запреты и особый тюремный запах, въедающийся сразу в кожу, в волосы, в сознание, который не перепутаешь ни с чем, замешанный на страхе, безысходности и отчаянии всех прошедших через эти стены людей.
Жесть полная. Другая реальность.
С ума соскочить можно влегкую, особенно когда ты сам никак не можешь повлиять на ход дела, сидя в тюрьме, а оно прямо у тебя на глазах разваливается, и все уплывает из рук. Так, по крайней мере, было у Василия – каждая новая встреча и беседа с адвокатами приносила все новые и новые нерадостные вести – они проигрывали по всем статьям, и ему грозила уже не только конфискация имущества, но вообще-то, на минуточку, реальный тюремный срок!
На пустом месте! Из ниоткуда!
На очередном свидании с адвокатами те принялись деловито убеждать Василия, что придумали новую стратегию, по которой ему надо признать свою вину, и тогда они выдвинут иную защитную линию.
«Какую вину?! – обалдел Ярославцев. – Вы что, охренели вообще?!»
И тут до него с опозданием дошло, что его откровенно разводят, и эти суки тупо продались той стороне конфликта, чинуше, инициировавшему рейдерский наезд.
Разговаривать с ними он не стал, побоялся банально, что не удержится и покалечит идиотов.
Когда Степан Юрьевич понял, к какой черте подвели его сына и что реально тому грозит, то подключил тяжелую артиллерию – всех своих друзей и знакомых, всех приятелей и влиятельных людей, достучался до высоких кабинетов и пробился на телевидение, на несколько каналов.
Он бился за сына, мобилизовав все свои возможности.
А Василий сидел.
"Это реально сводит с ума, когда ты сидишь за решеткой, под замком, изолированный от мира, и не знаешь, что происходит снаружи, там, за стенами, и понятия не имеешь, чем закончится для тебя каждый день: либо скажут – с вещами на выход и свободен, либо с ними же, но в суд с дальнейшим путешествием к постоянному месту отсидки.
Девять месяцев!
До отчаяния он не дошел, но смотреть на ситуацию с оптимизмом получалось все сложней, и реально было хреново.