Последние годы Милена все прибаливала, заходясь приступами хронического бронхитного кашля в отбитых на пытках и промерзших в холодной сырой тюремной камере легких, когда отказывалась подписывать доносы на родного мужа и друзей, в легких, отягощенных многолетним жестким куревом, все чаще подскакивало ее давление, кружилась голова и накатывала слабость. И вся родня прекрасно понимала, к чему стремительно и неотвратимо идет дело.
Вот здесь и была чистой воды выгода, которую не собирались упускать Костины родители, – все дело в том, что Милена Валерьевна жила в шикарной представительской четырехкомнатной квартире в старинном здании, с офигенным метражом, одна кухня в которой была двадцать квадратов и потолки больше трех метров, на проспекте Мира в районе ВДНХ. И она являлась единственной квартиросъемщицей.
Разумеется, Константин, проживавший вместе с бабушкой, был там прописан, но какое это имело значение, когда его родители уже выстроили далекоидущие планы на эту жилплощадь.
Все остальные трое бабушкиных детей – два сына и дочь, дядьки и тетка Константина – давно имели свои семьи, квартиры и даже внуков, а вместе с этим звания, награды и не последние имена в науке и на мамину квартиру не претендовали.
А тут такая катастрофа! Какая-то девочка из Воронежа, не пойми что, пустое место, и Костик намерен на ней жениться и прописать в почти уже их квартире! А они ее рассчитывали отдать младшему сыночку.
Ах да, был еще младший брат Кости – Серафим, родившийся через пятнадцать лет после старшего. Родители любили его патологической, совершенно ненормальной любовью, трясясь над ним и позволяя Фимочке вытворять все, что его душа и левая или правая пятка пожелают, и выпестовали полнейшего морального урода с полным отсутствием ограничителей в голове.
И Фимочка любименький, сюсюшечка родненькая, в свои десять лет решил, что он, когда вырастет, хочет жить в бабкиной квартире. И ткнул в нее, в квартиру то бишь, пальчиком, как в игрушку в «Детском мире».