Одно из наших отделений, приехавшее первым, было передано разведчикам для поддержки, и я слышал о первых потерях. «Антиген» засел в подвал на заводе «Рехау» и оттуда координировал движение своей штурмовой группы, которой руководил «Трофим». Я вслушивался в доносившиеся из рации слова и смотрел на ребят — разведчиков, которые были одеты в трофейную пиксельную натовскую форму и иностранные бронежилеты — и думал: «Вот они профессионалы! Не то что мои гопники».
— Ого! Не наша, — удивился я, увидев штурмовую винтовку М-4 рядом с одним из связистов.
Если бы там было зеркало, я бы увидел очень серьезного командира отделения «Констебля» с плотно сжатыми губами и сдвинутыми бровями, отрешенно смотрящего перед собой.
И только расширенные зрачки говорили бы о том, что я чрезвычайно перевозбужден и взвинчен. Мочилово, которое я слышал по рации, было настоящим. Оно было близко. И те, с кем я был в Молькино, на полигоне и в Попасной, уже стреляли во врагов и получали достойную ответку от оборонявшихся в торговом центре украинских десантников, которые не собирались отступать и сдаваться.
Периодически я выходил в большую комнату, в которой спали бойцы моего отделения.
А за ним спали вповалку: «Сабля», «Ворд» и «Пискун». Остальных разглядеть я не мог: они сливались в темно-зеленое поле, из которого торчали руки и ноги.
Сон на войне — это как отпуск, или маленькая передышка.
Во сне военный человек может отдохнуть и улететь из реальности. Я смотрел на них и думал:
«Вы тут как в типичном российском СИЗО — в понятной и привычной атмосфере. Отдыхайте братва».
Я вернулся в радиорубку и вырубился от усталости.
Через полтора часа я проснулся от суеты вокруг: пришел наш главный оружейник «Люгер» и притащил две красивые коробки. Он больше был похож на молодого семинариста, чем на оружейника.