Пока я этим занимался, я поменял воду ее розе, так как знал, как сильно ей нравилась эта уродливая голая штучка, а потом приготовил чай и тосты с арахисовым маслом.
Я устроился на матрасе и кормил ее, поднося бублик к губам и произнося уговоры:
— Еще один кусочек, милая. Ты можешь сделать это. Я знаю, что ты можешь. Я куплю тебе всю перуанскую еду в мире, если ты съешь этот хлеб.
Она не ответила.
Конечно, не поблагодарила меня.
Просто глотала маленькие кусочки тоста, не чувствуя его вкуса."
"Я не мог винить ее.
Я был трусом. Ребяческим дураком за то, что наказал ее за то, что она не любит меня.
Как только ванна наполнилась, я снял с нее одежду и провел ее внутрь, перетащив стул от туалетного столика. Судя по ее тихим стонам, я понял, что очень хорошо втирал шампунь в ее кожу головы.
После ополаскивания я намылил каждый сантиметр ее тела мягкой губкой с мылом. Простое дыхание, казалось, причиняло ей боль.
Отличная работа, ублюдок. Как ты мог быть таким эгоистичным?
В какой-то момент вода стала холодной.
Я отнес ее в постель, усадил на распростертое полотенце и похлопал по ее сухим походным трусикам вверх по ногам. Затем я снял полотенце и накинул ей на плечи одеяло.
— Ты забыл остальную часть моей одежды,. — она застонала, слишком слабая, чтобы как следует отругать меня.
— Я не забыл. Мы собираемся побороть твою лихорадку.
Надеюсь, прежде чем ты сломаешь меня.
Она смотрела вялыми глазами, как я разделся до трусов, поднял одеяло и скользнул рядом с ней. Я обнял ее сзади, чтобы она меня не видела.
Уткнувшись носом в ее волосы, я решил в тот момент, что если она достаточно сумасшедшая, чтобы дать мне еще один шанс, я дам ей все, что она хочет, без вопросов и ничего не потребую взамен.
Если бы это означало, что я могу оставить ее у себя, я бы терпел всю жизнь, пока она меня обманывала, беременела, сбегала в Чапел-Фоллс и возвращалась сюда только тогда, когда ей это было удобно.
Печенька дрожала в моих руках. Я прижал ее к груди, мое горло сжалось от всех слов, которых она заслуживала, но я так и не сказал ей.
— Ты дрожишь, милая?
Ее плечи тряслись.
После долгой паузы она сказала:
— Нет, мне грустно, идиот.
Я не знал, почему это заставило меня усмехнуться.
— Почему?
— Потому что ты бросил меня.
— Я не бросал тебя, — я поцеловал ее в челюсть сзади. — Я не думал, что ты хочешь меня видеть.