Несколько раз ко мне приходила женщина в погонах, показывала фотографии людей, спрашивала, знаю ли я их. Что вообще можно было узнать у пятилетнего ребенка? Все дяди и тети, что приходили в наш дом, были для меня хорошими, дарили подарки, угощали сладостями. Как я могла разглядеть в них врага?
– Только не плачь, малявка, не плачь. Ты должна быть сильной. Сильнее всех, кто так говорит о них. Нас бросили, но мы будем сильными.
– Но ведь папа не мог, он не мог так сделать. Он не такой, он любил маму.
Как только мы встречались с братом в коридоре или в столовой, не могли не говорить об этом, потому что это все не укладывалось в голове, это все было не с нами.
Я понимала, но еще не могла поверить, что мама не придет. Все равно плакала ночами, но уже тихо глотая слезы, в таких местах ты вообще быстро принимаешь установленные правила, адаптируешься, чтобы выжить.
У каждого воспитанника детдома есть своя история, в которой за ними обязательно кто-то придет и заберет.
За нами с братом никто не пришел. Оказывается, у нас нет ни одного родственника. Разве такое возможно?"
"Все эти годы я часто просыпаюсь ночами от звуков глухих ударов и хруста ломающихся костей. Он пробирает до дрожи, тело покрывается липкой испариной. Я знаю, кто и что делает, и от этого хочется выть, срывая голос, царапая свою кожу до мяса, чтоб не представлять так живо этот звук.
Я все еще чувствую запах сырости и хлорки, это запах моего страха и обреченности. Спусковой крючок сознания, готового за секунду сорваться в пропасть паники.
Я все еще помню вкус своих детских слез и тепло маминых рук. Я никогда не поверю, что мой отец мог забить до смерти молотком мою мать. Но я лично читала уголовное дело с формулировкой: «Убийство, совершенное на почве ревности».
Тихон спросил, есть ли у меня проблемы? Да, у меня их полно – от растоптанного счастливого детства до ложных надежд и постыдной роли любовницы.
– Ты меня слышишь? Эй!
Возвращаюсь из воспоминаний в реальный мир. Я стою у большого окна холодно, убираю руки в карманы, сжимаю ледяные пальцы.
– Из тебя хуевая секретарша, никакой субординации. Он ведь трахает тебя?
Не оборачиваюсь, но представляю, как искажается гримасой ненависти лицо девушки.