Светло‑зелёные, прозрачные как море, радужка обведена тёмной каймой, делающей глаза очень выразительными. Когда‑то я запал на эти глаза. А теперь она их прячет. Но и со спрятанными глазами Альбина очень красивая женщина. Но… не моя.
— Не отвечаешь на звонки.
— Не отвечаю.
— Почему?
— Не хочу.
— Ну что ты как мальчишка обиделся?
— Нет. Это ты всё время хочешь увидеть во мне мальчишку. А я не обиделся, Альбина. Я, как взрослый адекватный мужчина, разочаровался. Но твой выбор принял.
— Стеф, — взлетает её рука в попытке погладить мою скулу.
Выразительно отстраняюсь, вопросительно дёргая бровью.
— Пригласи меня домой, поговорим.
— Не хочу.
— А говоришь — не обиделся, выбор принял…
— Окей, я поясню. Скажи мне, Аля, много ты знаешь мужчин, которые, ни разу не трахнувшись с женщиной, сделают ей предложение?
— Не поняла… — сглатывает она.
— Да всё ты поняла. Я вот не знаю ни одного. Даже молодого идиота, а уж сорокапятилетнего — тем более. Нет, ну я могу там ещё понять — невеста‑девственница и любовь невъебённая.
— Стеф! На что ты намекаешь?
— Да я прямо говорю. Трахалась ты с ним параллельно со мной. И мне противно. Всё, что между нами было, мне теперь противно. И ты мне противна.
Её смуглая кожа, которая, как мне казалось, не краснеет никогда, густо покрывается румянцем.
— Теперь понятна моя дистанция?
— Степан, — поджимает она губы. — Я поняла. Ты остынешь, мы поговорим. Но… ты же пациентов бросил. Так нельзя.
— Тяжёлых и особенных у нас не было.
— Из Москвы к нам в отделение девочка твоя с дисплазией вернулась.
— Дай её родителям мой телефон. Всё?
В горле горит от неприязни к происходящему. А ещё — к себе. Потому что я‑то, наивный идиот, проживал всё, что было между нами, искренне. И меня морально тошнит теперь от любого воспоминания или всплывающего эха своих чувств. Благо это не зашло так далеко, чтобы я совсем пропал в ней. И мои коротящие контакты удалось быстро разъединить. Но стягивает это всё просто пиздец!
Хотя… я рад, что выговорился.
Иду к подъезду, чувствуя на спине её взгляд. Несколько раз с чувством посылаю её про себя. Пусть наслаждается теперь своим выбором и клиникой. А я лучше подрочу, блять, в одиночестве, чем пущу её ещё раз в свою постель.
Поднимаюсь на площадку. Сосед открывает дверь и выносит за шкирку моего рыжего кота. Вопли второго слышу из‑за закрытой двери.
— Слушай, Стеф, — сердито.