— Света сказала, что выйти из СИЗО тебе помог друг… Он… что ты должен ему?
— Пожизненное рабство, — пытается шутить Воронцов. — Ничего такого, Ник.
Я думаю о том, что он врёт. Пытается сгладить щекотливый вопрос или просто не хочет со мной делиться.
— Куда мы едем?
— А куда ты хочешь? — Глеб останавливается на светофоре, переводит взгляд на меня.
Я смотрю прямо и мну подол своего платья.
— Домой хочу.
— И где ты сейчас живёшь?
— Иногда у бабушки, иногда у мамы. Когда как…
— А Туман?
— Со мной кочует.
Перед глазами начинает маячить знакомый двор. Мы приехали к родительскому дому. На улице прилично стемнело, но яркие фонари всё ещё освещают наши лица.
Воронцов глушит двигатель, нервно ударяет ладонями по рулю и поворачивается в мою сторону.
— А теперь рассказывай, Ника, что произошло и какого хрена ты так ведёшь себя?
Его голос ледяной, злой и нетерпеливый. В этот самый момент я понимаю, что надо наконец признаться.
— Глеб… Прости меня, пожалуйста. — Высохшие слёзы начинают вновь бежать по щекам. — Я тебя предала… с Ромой.
В салоне воцаряется мёртвая тишина, которая холодит сердце и кожу.
Я делаю шумный вздох, мысленно умоляя Глеба не молчать. Боже, да что со мной? Я давно для себя приняла тот факт, что мы не будем вместе ни при каких условиях! Тогда почему?.
— Ты сейчас с ним? — спрашивает Воронцов.
— Нет. Боже, нет…
Картинки жуткого прошлого не вовремя всплывают в моей голове, заставляя содрогнуться от ужаса. Чужие поцелуи, руки, мой сорвавшийся голос…
Я закрываю ладонями лицо и коротко всхлипываю. Воронцов барабанит пальцами по рулю и, громко выругавшись, достаёт из кармана пачку сигарет.
— Выходи, — цедит он.
Я убираю ладони от лица, украдкой смотрю на него. Челюсти крепко сжаты, глаза полыхают от ярости, а пальцы сжимают фильтр сигареты, делая его совсем плоским.
— Выходи, Ник. Домой иди. Я один хочу побыть.
— Хорошо…
Я тянусь к дверной ручке, но на мгновение застываю. Позже понимаю, что не зря. Сердцем чувствую, это не всё, что он должен сказать.