Звук и запах взрыва, бегущие в панике люди, нечеловеческие крики, распахнутые двери торгового цента, врачи скорой, бойцы в чёрной форме, плач, вой сирен спецтранспорта – всё смешалось в единую, гудящую какофонию.
Игнат ясно вылеплял картину происходящего. Отчётливо понимал, что происходит, куда следует направляться ему, следовал профессиональным рефлексам, выработанными годами.
Он заметил Шуру, вернее – русую косу, свисающую с носилок, и белый кроссовок на ноге, вторая была разута, почему-то даже без носка.
Рванул за врачами и был остановлен парнем в чёрном. В прорези для глаз балаклавы узнал глаза, которые вряд ли перепутал бы с чужими, даже находясь в состоянии полной невменяемости, а Калугин был вменяем, с ясным, как никогда, сознанием.
– Вынеси, – кинул Олег, всучив орущего ребёнка Игнату."
"О том, что в его руках оказался ребёнок, Игнат понял не сразу. Маленькое существо было покрыто кровью от светленькой макушки до ботиночек, извивалось и надсадно орало. Кровь не могла принадлежать этому ребёнку, кому угодно, только не ему. После потери такого количества, маленькое тельце не смогло бы издать ни звука, а оно дёргало ногами, визжало, пыталось драться.
– Не плачь, – машинально пробормотал Игнат, стараясь одновременно удержать малыша и не выпустить из виду бригаду, которая занималась Шурой. – Скоро мама придёт.
На этих словах ребёнок зашёлся в оглушающем визге. Игнат в это время выскочил на улицу, машинально протёр мордашку своей ноше. С леденящим ужасом узнал в мальце Кирюшку – сына Любы. Кровь её?..
Кирюшка вдруг замер, напрягся всем телом, а потом расслабился, издавая лишь нервные всхлипывания.
Спешным шагом, стараясь не пугать Кирюшку, Игнат подошёл к скорякам, которые неслись навстречу мужчине с окровавленным ребёнком на руках.