Сначала мыл, потом расчёсывал сантиметр за сантиметром, снизу вверх, кропотливо, долго – потратил на это не один час. Боялся ненароком сделать больно, но не отрезать же такую красоту! Никому не доверил, какими бы профессиональными не были руки. Отчего-то было важно сделать это самому. Шура терпела, ни разу не пожаловалась на неудобства, боль, дискомфорт, иногда улыбалась, словно пыталась подбодрить мужа в его трудах.
– Зима, снегом пахнет.
– Снегом, – вздохнула Шура.
– Хочешь к снегу?
Игнат сел рядом, случайно бросил взгляд на всё ещё включённый экран планшета, который смотрела болящая.
Шура, естественно, узнала о потери беременности. Информацию сгладили, детали опустили, но скрывать совсем нельзя, да и невозможно. И без того проводившая дни в молчании, она закрылась в себе, захлопнулась как ракушка.
Игнат тогда много говорил, пытался утешить, но слова отлетали, как теннисные мячи от ракетки одинокого игрока – в никуда. Приехав следующим утром, он застал заплаканную жену с опухшими веками, потрескавшимися губами – следами многочасовых слёз, возможно, истерики, тогда как сил у неё едва хватало на то, чтобы самостоятельно справиться в уборной.
Сиделка наедине сказала, что врачам пришлось дать Шуре дополнительное успокоительное, а ведь её организм и без того был напичкан лекарствами по самую взлохмаченную макушку."
"В тот день он проехал пятьсот километров в надежде на удачу, даже скорее на чудо. Вспомнил о молельном доме своего согласия. Возможно, там подскажут нужные слова, помогут Шуре, да и ему тоже – внутри всё переворачивалось от боли, страха, неприятия ситуации, какого-то тупого неверия.
Наставник встретил настороженно, но другого приёма Игнат и не ожидал, в душе радуясь уже тому, что не выставили за порог.