В просторном холле с фикусами по углам, четырьмя лифтами и диваном у окна стояла Люба, смотрела на огни ночного города, обхватив себя руками, словно озябла. Может и правда замёрзла, в холле было прохладно, а на Любе – лёгкий халат.
– Не спится? – решился Игнат нарушить одиночество Любы.
– Ой, – вздрогнула она. – Там…
Люба неопределённо взмахнула рукой, быстро протёрла следы слёз со щёк. Игнат предпочёл не заметить жеста. Физическое состояние Любы больше не вызвало опасений, её перевели из реанимации в обычную палату на неделю позже Шуры – слабую, беспомощную, но живую, с реальными перспективами на выздоровление.
Предпочитал помогать делом. Оплатил отдельную палату, как у Шуры, сиделку на первых порах, от которой Люба отказалась сразу, как только смогла встать с постели. Не хотела считать себя должной посторонним людям. Успела даже поругаться с Игнатом, вернее, попыталась, но тот слушать не стал, лишь успокоил, заверив, что ничегошеньки она должна не будет.
Люба Барханова – не просто несостоявшаяся жена, она единоверка, а это связывает крепче любых уз. К тому же, Игнат был ей благодарен за то, что тогда отказалась. Наверное, можно сказать, что в случае согласия не случилось бы с Шурой того, что случилось, но счастье, которое пронизывало Игната рядом с женой, эгоистично не позволяло допустить мысль, что так было бы лучшее.
В итоге в атаку пошёл генерал-полковник собственной персоной.
Мальчику требовалось длительное лечение. Пётр дисциплинированно записал рекомендации, поклялся, что непременно будет исполнять всё-всё, что прописали врачи детской больницы, но при этом рассудил, что именно тишина таёжного посёлка, свежайший воздух, простор требуются внуку для того, чтобы забыть произошедшее.
Для Любы это стало ещё одним ударом, сынишка значил для неё много, но спорить с отцом она не стала. Не справилась бы она сейчас с Кирюшкой, и отцу не разорваться.
– Смотри, первый снег.