И утонуть, наконец-то до самого дна ее глаз испуганно расширенных достичь, погрузиться с головой, радостно и с готовностью.
А затем…
Дон просыпался, мучительно сглатывая набежавшую слюну, осознавал происходящее… И с рычанием вбивал в постель жесткий темный кулак, сходя с ума от возбуждения и жуткой несправедливости. Потому что нельзя! Нельзя даже думать про нее так, грязно и грубо! Нельзя! Она…
Она — словно видение, никакая грязь не должна… И уж тем более, такая, что в голове постоянно крутилась!
После избиения кровати Дон обычно подскакивал и сбегал из дома на улицы небольшого города, окружающего замок господина, топая по известному маршруту в одно известное всем мужчинам города место.
Утром отец, непонятно каким образом узнав, куда ночью носило его непутевого сына, жестко отчитывал его, а пару раз даже порол специально для этого дела висящим у двери кнутом.
Дон сжимал зубы и терпел, ничего отвечая в ответ на требования прекратить похождения по гулящим девкам."
"Просто потому, что, пообещав, пришлось бы это обещание выпонять, а как тогда быть со снами? А если в какой-то момент перепутает сон с реальностью?
Возможность эта сносила голову напрочь, дурманила своей доступной сладостью.
И Дону приходилось только сильнее сжимать зубы и терпеть.
Отец, выдохнув, проводил беседы о том, что мужчине нужно думать не только о себе, но и о своей будущей жене, о детях… И что от срамных девок можно подцепить всякую грязь…
Дон кивал, понимая это. Но выхода пока не видел. Верней, он был, выход, был, конечно… Но, если б об этом выходе узнал отец, то кнутом бы дело не обошлось, однозначно.
Она появлялась иногда во внутреннем дворе, причем, почему-то именно в то время, когда он там занимался.
А парни, выделываясь перед хорошенькими служанками и молоденькой, едва вошедшей в свой женский расцвет госпожой, вытворяли всякие глупости, показательно кидая друг друга в тренировочных поединках, красуясь мускулами и улыбками.
И Дон тоже. Всегда первый. Всегда лучший.
И она смотрела.