Потому что последний бросок смертелен…
— Ненавижу его… Дон… Я его ненавижу-у-у… Убить готова…
Дон отшатнулся от ее тихого, наполненного звенящей яростью голоса.
А затем собрал все свои силы, встал, коротко поклонился… И вышел.
Тварь, посмевшая прикоснуться, ударить беременную женщину, женщину, на которую он сам, Дон, совсем скоро после этих событий забравший себе родовое имя своего настоящего господина и госпожи, Сордо, боялся даже дышать… Эта тварь недостойна жить.
15
15
Пока шел от покоев Мэсси, узнал много чего жуткого от девчонок-служанок, оставашихся с Мэсси еще с родительского дома.
А вот буквально вчера господин изволил вернуться пьяным и громко кричать на госпожу…
И затем ее нашли лежащей без чувств в луже крови. Ребенка сохранить не удалось. И врач, экстренно прибывший по вызову, давал неутешительные прогнозы… Жить госпожа будет.
Господин по этому поводу изволил опять громко кричать, а затем отбыл в город…
С каждым услышанным словом Дон все больше леденел, словно изнутри покрывался коркой, твердой, мертвой.
И, когда нашел тварь, посмевшую ударить его госпожу, его леди, уже не был человеком. Потому что алмазной твердости корка покрыла, казалось, его не только изунтри, но и снаружи.
Она была настолько несокрушимая, настолько каменная, что Дон даже бить не стал.
Свинья таращила на него тупые, залитые спиртным глазки… И пыталась встать. На дорогой, тонкого сукна нательной рубашке у него были пятна от вина, сала и еще чего-то не менее мерзкого.
В этот момент Дон даже не задумался над тем, что ему просто по праву происхождения нельзя наказывать это животное. Что требовать с него ответ может только родственник Мэсси. Ее отец, ее двоюродный брат…
Что он сам, Дон, вообще никто, обычный воин, не имеющий права прикасаться к столь высокородной особе…
Не имеющий права вызвать его даже на поединок!"
"Он и не стал вызывать на поединок.
Со свиньями не сражаются.
Их режут.
И выпускают ливер наружу.
Именно это Дон и сделал.
И был дико рад, и до сих пор вспоминал с удовлетворением, как в глазах свиньи появилось осмысленное выражение. Именно в тот момент, когда кишки на пол вывалились.