И даже Асси, хотя против его огня ничего не устоит…
— Почему вас так мало? — спросил еще Дон.
— А нам больше не требуется.
Дон кивнул и закрыл разговор.
Он услышал все, что хотел, выводы сделал.
И с той поры спокойно и методично выполнял свои обязанности. Молодой принц подавал большие надежды, впрочем, как и Волк. Степняки пока не успевали, были слишком деревянными, да и привыкли работать в тандеме, доверяя друг другу, словно самим себе. А по одиночке проваливались. Ассандр посматривал на тренировки, но пока что участия не принимал.
Но времени впереди было полно, до места назначения, небольшого гарнизона на северо-западной границе, была еще неделя неспешного пешего пути.
Почему вся компания не передвигалась на автомобилях, поезде или, на худой конец, лошадях, Дон не уточнял.
Хотят пешком идти, да и пусть.
Ему-то какое дело?
К нему за всю дорогу никто не пристал с расспросами о происхождении, прошлом, настоящем имени, и его это более чем устраивало.
После обеда, на котором все же, к радости ворчащего Волка, вместо похлебки, всеми признанной негодной, поджарили добытого в горах драконом козленка, Дон повалился на спину и прикрыл глаза.
Солнце слепило через сомкнутые веки, выбивая слезы.
Точно так же, как когда он смотрел на Мэсси…
3
3
— Что ты здесь делаешь? — надменный, холодный голосок заставил открыть глаза и лениво прищуриться на стоящего против света человека.
Дон еще пару секунд тупо поморгал, сгоняя остатки сна, а затем, осознав, кто перед ним, пружинисто подпрыгнул и поспешно склонился в поклоне.
Дочь его господина, Мэссания Сординская. И что ей понадобилось тут, на заднем дворе, на крыше голубятни? Это ему впору спрашивать, что она здесь делает…
Но, конечно, Дон никогда бы не осмелился на подобный неуважительный вопрос.
Он просто еще ниже склонился, так, что уставился прямо на носочки вышитых туфелек девочки и пробормотал:
— Я тут… Это самое… Ну… — и, осознав, что слов голове категорически нет, потерянно выдохнул, — простите, миледи…
— Ты плохо умеешь говорить? — спокойно уточнила дочь господина, рассматривая его внимательно.
— Нет… То есть, да… Не знаю… Наверно…
Дон уже сам себя ненавидел за косноязычие, но почему-то нормально говорить не получалось. И смотреть тоже. Только на туфельки и подол белого, чуть уже испачканного платья.