Честно, когда с Гелей расстался, убрал от себя подальше, то было тошно и совестно, но только перед ней. Сына не было по факту. Я визуал, этим многое сказано. Перед ним такой вины не чувствовал, только перед женой. Сейчас, когда провел с сыном вместе столько недель — наедине, без контроля Ангелины — понял, что и перед ним моя вина безмерна. Если бы не его смелая, отважная мама, то Егор исчез, так и не родившись. Не было бы этого маленького мальчика, на долю которого выпала такая тяжелая борьба.
— Он и мой сын, Геля. Я люблю его. Я люблю тебя. Ради вас я на все готов. Это я должен стоять перед тобой на коленях… — опустился вниз, целуя мягкий живот, заполняя легкие ее ароматом. Моя любимая, слабая по определению, но сильная по духу, жена.
Сейчас, оборачиваясь назад, смотрю на себя прежнего и такой стыд берет. Кем я был? Малодушный трусливый эгоист. Деньги, внешний лоск, высокий пост и ни капли души. Ничего светлого, нужного, любимого. Одна шелуха.
— Я ошибся, Геля, — задрал голову и нашел полные слез медово-карие глаза. — Крупно ошибся. Смалодушничал. Я не знаю, можно ли такое простить, но все равно прошу. Снова прошу, малышка. Прости меня.
Ангелина опустилась ко мне, в глаза заглянула, пальцами очертила губы и погладила щеки, обнимая лицо ладонями.
— Давай перевернем страницу? — тихо предложила. — Я люблю тебя. Ты отец моего сына. Ты мой мужчина. Я не хочу цепляться за наше трагическое прошлое. Я хочу смотреть в будущее с тобой, — наши пальцы переплелись. — Вместе. Я простила тебя. Я верю тебе. Мне кажется, мы наконец стали настоящей семьей. Именно сейчас стали.
— Геля… — обнял, в себя вжал, целовать начал.
— Тим… — выдохнула, когда опустил голову между ног. Хочу, чтобы ей было хорошо. Потом сделаю так, что улетим вместе…
Егор крепко спал, во сне восстанавливался, а мы всю ночь любовью занимались, насытиться не могли. Именно сегодня мы стали вновь самыми родными: не только телом, но сердцем и душой.