Когда-то она даже представить не могла, что сможет признаться в том, что всех тех, кто пытался за ней ухаживать, интересовало лишь ее богатое приданое. Но сейчас, говоря об этом, Элиза не чувствовала себя ущербной. Не зря говорят, что ночь чернее всего перед рассветом. И в ее жизни с рассветом все изменилось. И если то осознание своей отверженности, униженности и никчемности было платой за ее теперешнее счастье, то выходит, что счастье ей досталось почти что даром.
– Почему же они хотели с тобой танцевать? – нахмурившись, спросил Хью.
Элиза медлила с ответом. Скользкая эта тема – деньги. Не стоило бы ее касаться.
– Конечно же, не из-за моего обаяния и красоты, – ответила наконец она. – Ни тем ни другим я никогда не обладала. Так что, наверное, я должна быть благодарна тебе, что ты готов мириться с моими недостатками.
Хью немного помолчал, потом проговорил:
– Только тот, кто хорошо знает тебя, может по достоинству оценить и твое обаяние, и твою красоту, которыми ты отнюдь не обделена.
«Или тот, кто лжет из добрых побуждений», – подумала Элиза.
– Но ты ведь тогда меня не знал, а танцевать все равно пригласил. И не один раз, а два.
– И тем покорил твое сердце? – с некоторой настороженностью спросил Хью.
– Ну… – Элиза отвела глаза. – Ты еще и поцеловал меня.
Хью промолчал, и молчание затягивалось. Когда Элиза решилась наконец посмотреть ему в глаза, поняла, что он все это время пристально всматривался в ее лицо – словно подозревал, что она что-то скрывает.
– Я действительно поцеловал тебя, – сказал он, нарушив молчание. – И в тот момент я понял, что женюсь на тебе.
Губы Элизы приоткрылись: она смотрела на мужа в немом восторге, а на его губах заиграла чувственная улыбка. Напряжение рассеялось.
– Конечно, при условии, что ты согласишься за меня выйти, – добавил он. – И я испытал невыразимое облегчение, когда ты сказала «да».
«Можно подумать, я могла бы ему отказать!» – подумала Элиза.
– Неужели ты сомневался в том, что я приму твое предложение?
Улыбка мужа поблекла.
– Я не хотел принимать подарок судьбы как нечто само собой разумеющееся, – пробормотал он.
В горле Элизы запершило, а на глаза навернулись слезы. Она всегда держалась в тени своих бойких подруг и предпочитала молчать, когда другие говорили.