Да, теплая печка и жестяная кружка со сладким чаем, коей одарил меня Якимов, казались мне самым, что ни на есть, счастьем.
Счастье было недолгим: наоравшись, Якимов выставил начальника тюрьмы из его же кабинета, и мы остались наедине.
— Простите, Лидия Гавриловна. Ради Бога простите – не доглядел, - пылко заговорил он теперь со мною.
Ответа, впрочем, не дождался. Наверное, поэтому подошел, скинул свой сюртук и почти с заботою укутал в него мои плечи.
— Вы продрогли совсем. Вас что – нарочно окатили водой? – И, снова не услышав ответа, попытался убедить: - Их накажут по всей строгости, не сомневайтесь.
Слушать мне его наскучило, и я невежливо перебила на полуслове:
— Зачем меня вызвали нынче?
Тот хмыкнул. Придвинул стул, сев так, что наши глаза оказались на одном уровне.
— Я вас не вызывал, - ответил он. И пояснил, как поясняют неразумным детям: - Лидия Гавриловна, голубушка, эти женщины убили бы вас, останься вы в той камере.
Договорив, Якимов искривил губы в усмешке – и вот теперь он был настоящим, а не играл роль заботливого батюшки.
— Меня убили бы в первый же день, если б вам это было нужно. Однако ж я до сих пор жива. Потому я и ломаю голову, зачем вы вызываете меня на допросы каждый день, хотя ничего нового я не говорю.
— Вы напрасно мне не верите, Лидия Гавриловна. Ваша гордость – совершенно неуместная здесь – уже довела вас до беды. Веди вы себя повежливее с вашими… voisines[42] — вам бы хоть кто-то, да помог нынче. Не повторяйте ошибок. Учитесь принимать помощь, покуда ее предлагают. А помощь-то вам нужна, как никогда, голубушка.
Якимов, не отпуская моего взгляда, поднялся и позвонил в колокольчик подле стола начальника тюрьмы. Дверь тотчас открылась.
И я невольно поднялась на ноги, увидев вошедшего.
— Кажется, с господином Фустовым вы уже знакомы, Лидия Гавриловна, так что позвольте мне не представлять вас друг другу.
Якимов откровенно наслаждался тем, с каким жаром я гляжу на Фустова, и как тот пытается не смотреть мне в глаза.
Глеб Викторович глянул на меня лишь раз.