И пускай хоть одна живая душа попробует мне помешать!
Меня привели в кабинет начальника Дома предварительного заключения – такой же сырой и темный как камера, разве что обставленный не в пример лучше. И надежды рухнули в один миг: у открытого окна, спиною к улице, стоял господин Якимов. Я отшатнулась назад, не удержавшись. Он снисходительно улыбнулся.
— Снимите с дамы наручники, - велел он, и надзиратель подчинился. А после вышел, оставив нас вдвоем.
Лев Кириллович Якимов – подтянутый господин возрастом около пятидесяти лет, моложавый и тщательно одетый, с острым взглядом умных серых глаз.
— Рад видеть вас в добром здравии, Лидия Гавриловна. Как спалось? – поинтересовался он.
Я жгла его взглядом не в силах сделать большее. Ответила резко:
— В любом случае лучше, чем вам. «И мальчики кровавые в глазах, и рад бежать, да некуда. Да, жалок тот, в ком совесть нечиста»[19].
Он улыбнулся невесело:
— Все-таки освоили русскую литературу? И намерены шутить.
Испуг мой уже прошел, теперь я изо всех сил пыталась подавить в себе горячую ненависть к этому человеку. Дядюшка часто повторял, что сильные чувства мешают мыслить здраво. И был прав.
Якимов обратился ко мне снова:
— Мы не договорили в прошлый раз, Лидия Гавриловна, потому что вам вздумалось упасть в обморок. Как видите, это вам не помогло…
— Мы и не станем договаривать, покуда я не увижусь с Платоном Алексеевичем, - ответила я ровно.
— Вы с ним увидитесь, обещаю. Покамест его сиятельство в отъезде, но лишь как вернется – непременно. Только ваш дядюшка не сможет помочь вам на этот раз. Слишком уж сильно влипли, голубушка.
А потом Якимов достал револьвер. Я похолодела. В голове мелькнула мысль – совсем не безосновательная – что вот он мой конец.
Однако Якимов будто не заметил ничего и спокойно положил револьвер передо мною на стол.