– Никогда не посмела бы отрывать вас от работы, но… - Я попыталась сделать так, чтобы чашка с блюдцем в моей руке звонко задрожали, - мне так нужно с кем-то поговорить…
— Вам нехорошо? – голос прозвучал значительно менее сухо, Марья Игнатьевна даже подошла, заботливо дотронувшись до моего плеча.
— На моих глазах сегодня убили человека… господина Ерохина. Вы, должно быть, его знали?
— Нет, я не знала Ерохина, он из другого ведомства… Но в вас что же – стреляли? И Глеб Викторович был там? Боже правый, я ничего не знала…
Девушка рассеянно опустилась на стул, а я, подняв глаза, отметила, как бледно ее лицо.
— Вероятно, Глеб Викторович просто не хотел вас расстраивать. Я тоже была там, но и помыслить не могу, чтобы рассказать обо всем мужу – ведь знаю, что он с ума сойдет от беспокойства.
— Так вы замужем? – догадалась моя новая знакомая. И я почувствовала, что настороженности в отношении меня у Марьи Игнатьевны стало куда меньше.
Я сочувственно пожала ее руку:
— Увы, небезосновательно. Глеб Викторович о себе совсем не думает. Он женат?
— Что вы, нет! Глеб Викторович все время проводит на службе.
— И не помолвлен? – изумилась я.
Машенька отрицательно качнула головой, а я поняла горькую правду.
После Марья Игнатьевна позволила называть ее Машей, и мы долго пили с нею чай. На Гороховой девушка работала уже два года, сразу как окончила курсы машинисток. Из них третий месяц – а именно столько пребывал в этом здании господин Фустов – она числилась его подручной. Много лестного и восторженно я услышала за чаем о ее шефе. Смел, благороден, высоко образован, находчив и превосходно воспитан.
"Последнее, впрочем, сомнительно. К красавцу-шефу Машенька, разумеется, питала симпатию, но, судя по ее рассказам, он на девушку внимания обращал немногим больше, чем на ее печатную машинку.
* * *Самый страшный звук на свете – чуть слышный металлический лязг, с каким взводят курок револьвера.