Бушинская принимала нас в своем экипаже, остановленном у ворот Новодевичьего кладбища, полулежа на парчовых подушках и куря папиросу в длинном мундштуке. Выпустив облачко дыма, она возразила:"
"— Вы, Глеб Викторович, посмели меня тревожить во время прощания с подругой. Я, было, решила, что разговор не терпит отлагательств. Вы ведь не стали бы беспокоить меня из-за чепухи? Скажем, чтобы спросить, зачем Ксения ездила в тот день на Васильевский?
Фустов кашлянул – то ли нервно, то ли поперхнувшись папиросным дымом, которого здесь было больше, чем воздуха.
— Видите ли, именно это я и хотел спросить. Но, судя по всему, ответа у вас нет?
Бушинская безразлично повела плечом:
— Пожалели бы хоть свое время, ежели не мое. Зачем задавать вопрос, ответ на который вам очевиден?
— Что ж, простите за беспокойство.
Фустов слишком явственно злился. На челюстях его взбугрились желваки, и он кивнул, собираясь попрощаться. А я поверить не могла, что он сдается! Неужто Глеб Викторович еще хуже меня разбирается в нравах высшего света – и не понял, что на самом деле беспокоит Бушинскую?!
— Ваше сиятельство, но ведь вы знаете, куда ездила madame Хаткевич! – Я поторопилась вмешаться, однако изо всех сил старалась, чтобы голос мой не казался взволнованным.
— Трое – это уже много.
Выпустив очередное облачко, за которым овал ее лица казался размытым, княжна перевела взгляд на меня. И молчала. Молчание затягивалось, однако, мне все яснее становилось, что Бушинская, во-первых, и правда осведомлена, куда ездила Ксения, а во-вторых – невозмутимость ее таяла на глазах. Понятия не имею чем, но мне удалось заинтересовать эту даму.
Она готова была говорить – но наедине.
Я повернулась к Фустову, хмурому и настороженному.
Что касается княжны, надо признаться, что выдержать ее взгляд, не смутившись, и правда было сложно. А потом она спросила то, что заставило меня забыть на мгновение, чего ради я здесь нахожусь:
— Лидия Гавриловна, верно? Так кем вам приходится Софи Шувалова?
Миллион самых разных мыслей вихрем пронеслись в моей голове.