Я дверь отперла, а на пороге бабка Фёкла стоит. Та самая, что всегда клюкой всем вослед машет, ругается, да плюётся.
– Не дашь ли, – бает, – Мне молочка?
Я только рот открыла, чтобы сказать, что коровка моя заболела, а во рту, как кляп, слова сказать не могу. Тут сзади шаги послышались. Влас подошёл, меня в сторону отодвинул, и говорит Фёкле:
– А ты, бабушка, чем чужое добро просить, своё лучше забирай, да и иди отсюда с Богом. И не делай так больше, а то, гляди, накажу тебя.
Засмеялся он, да нож свой кривой из притолоки и вытащил, и обратно за пазуху убрал.
"– Ничего, всё хорошо будет с тобой.
На меня оглянулся:
– Принеси полотенце какое-нибудь.
Пока я за полотенцем в избу бегала, Влас уже мою Манечку подоил. Целый подойник надоил. Вы ведь знаете, что моя корова больше всех молока всегда давала, да вкусное, жирное молоко. Я когда на ярмарку вожу продавать сметанку да творог, у меня сразу всё разбирают! Влас в маленькую кружку молока отлил, взял у меня из рук полотенце, смочил да обтёр коровушке морду, бока, вымя, ноги, а остатки ей выпить дал.
Он к ней подошёл, погладил, по морде потрепал, и сказал:
– Ну, вот и поправилась ты, больше не хворай.
И только я рот открыла, чтобы спросить, что я ему за работу должна, он на меня сурово так зыркнул, да и говорит:
– Должна ты будешь рот свой на замке держать. Станешь языком трепать по всем перекрёсткам, так удача из твоего дома навсегда уйдёт. Это тебе предупреждение, чтоб не хвасталась больше ничем.
И ушёл.
А я-то, дура, так и осталась стоять, даже спасибо ему не сказала. Как опомнилась, так перекрестилась, схватила подойник, да домой. Вечером всё сделала, как Влас велел, напоила всех молочком и спать легла. С той поры всё хорошо стало с коровкой, только бабка Фёкла к нам в гости ходить перестала. Вот ведь какая зловредная.
Бабы рассмеялись.