Затем начался пологий спуск. По обеим сторонам тропинки рос высокий мискант. Еще минут через пятнадцать мы прошли селение, но в нем не было ни одного человека – стояла лишь дюжина заброшенных домов, а вокруг – трава по пояс. В проемах стен белел засохший птичий помет. Один дом совсем завалился, остались только столбы, но были и такие, что открой ставни и селись хоть сейчас. Мы прошли по тропинке, стиснутой безмолвными вымершими домами.
– Какие-то семь-восемь лет назад здесь еще жили люди, – объяснила Рэйко. – Вокруг были сплошные поля.
– Никуда не годится. Столько пригодных для жизни домов, – сказал я.
– Одно время тут жили даже хиппи, но зимой их и след простыл.
Селение осталось за спиной, мы прошли еще немного вперед, и показалась изгородь пастбища. Вдалеке на нем виднелись лошади. Мы пошли вдоль изгороди, и вдруг, виляя хвостом, на нас выскочила огромная собака. Она кинулась на Рэйко, обнюхала ее лицо, а затем игриво прыгнула к Наоко.
– Пастушья, – трепля голову собаки, сказал Наоко. – Ей уже лет двадцать. Зубы слабые, твердое грызть не может. Только спит перед магазином, а услышит шаги – прибегает и ластится.
Стоило Рэйко достать из рюкзака обрезок сыра, собака почуяла запах, подскочила к ней и радостно вцепилась зубами в угощение.
– Недолго нам с ней осталось встречаться, – похлопывая собаку по голове, сказала Рэйко.
– Может, хочешь чего-нибудь выпить?
– Хорошо бы, – ответил я.
Собака побежала вперед проводить нас до самого кафе. То было маленькое здание с верандой, выкрашенное спереди белым. С карниза свисала полустершаяся вывеска в форме кофейной чашки.
– Это – товарищ Наоко, – представила меня Рэйко.
Девушка поздоровалась, и я ответил ей.
Пока женщины о чем-то беседовали, я трепал по шее лежавшую под столом собаку. Шея ее и впрямь была старческой, с затвердевшими жилами.