– Помнишь, в то воскресенье я тебя поцеловала? – спросила Мидори. – Я подумала… как было хорошо… очень.
– Ну и хорошо.
– «Ну и хорошо», – повторила Мидори. – Нет, все-таки, у тебя странная манера речи.
– Разве?
– Это к слову. Я думала. Про тот день. Неплохо, если бы то был мой первый в жизни поцелуй с парнем. Если б я могла сама составлять свою жизнь из фрагментов, сделала бы этот поцелуй первым. Непременно. И жила бы потом, размышляя вот так: «Что сейчас делает Ватанабэ, с которым я впервые в жизни поцеловалась на чердаке?» Даже сейчас, когда мне уже шестьдесят четыре.
– Прекрасно, – ответил я, вынимая из скорлупы фисташки.
– Слушай, почему ты такой рассеянный? Уже второй раз спрашиваю.
– Видимо, еще не вписался в этот мир, – немного подумав, ответил я. – Иногда мне кажется, что здесь – ненастоящий мир. И люди, и окружающий пейзаж – ненастоящие.
Мидори оперлась одной рукой о стойку бара и посмотрела мне в лицо.
– По-моему, у Джима Мориссона были такие слова. «People are strange when you are a stranger»[34].
– «Пи-ис», – сказала Мидори.
– «Пи-ис».
– Поехали со мной в Уругвай? – продолжала Мидори. – Бросим все – любимых, семью, институт…
– Неплохая мысль, – рассмеялся я.
– Тебе не кажется прекрасным все бросить и уехать туда, где никто тебя не знает? Иногда ведь так и хочется сделать. Нестерпимо хочется. Поэтому если ты меня увезешь куда-нибудь далеко, нарожаю тебе крепких, как бычки, малышей. И все будем жить счастливо. Кататься по полу.
Я рассмеялся и допил третью водку с тоником.
– Или ты не хочешь крепких, как бычки, малышей и кататься по полу?
– Интерес испытываю великий. И хочу посмотреть, какие они, – ответил я.
– Ну и ладно, раз не хочешь, – жуя фисташки, сказала Мидори. – Мне-то что? Выпиваю в такую рань, несу всякую чушь. Придет же в голову – все бросить и куда-нибудь уехать… Ну, и что там будет, в этом Уругвае, кроме ослиного дерьма?
– Пожалуй, ты права.
– Вокруг сплошное ослиное дерьмо. Останешься здесь, поедешь туда… Мир – сплошь ослиное дерьмо.
"– Я не настолько хорошо тебя знаю, чтоб вымогать.