Мидори засмеялась очень весело.
– Во, чудак! Ну кому в голову взбредет заводить разговоры о Еврипиде у постели умирающего, которого видишь впервые в жизни?
– А разве кто-нибудь еще раздвигает ноги перед портретом покойного отца?
Мидори фыркнула, затем позвонила в колокольчик возле алтаря.
– Спокойной ночи, папа. Мы пока повеселимся. Спи спокойно. Отмучился. Мертвые уже не страдают. А если тебе и сейчас тяжело, пожалуйся богу. Скажи: разве так можно? Увидишься в раю с матерью – расслабься с нею вовсю. Я видела, какой он у тебя шикарный, когда подмывала.
Мы по очереди посидели в ванне и надели пижамы. Мидори дала мне почти новую отцовскую, которая оказалась маловата, но все же лучше, чем вообще ничего. Затем Мидори постелила в комнате с алтарем гостевую постель.
– Не страшно перед алтарем? – спросила она."
"– Не страшно. Я же ничего плохого не делал, – улыбнулся я.
– Но пока я не усну, полежи со мной, пообнимаемся?
– Хорошо.
Обнимая ее, я несколько раз чуть не свалился с кровати.
– Слышь? Скажи мне что-нибудь? – попросила Мидори, уткнувшись мне в грудь.
– Что, например?
– Что угодно. Чтобы мне стало приятно.
– Ты – хорошенькая.
– Мидори, – сказала она. – Имя добавляй.
– Очень хорошенькая… Мидори, – исправился я.
– Очень – это сколько?
– Хватит, чтобы обрушились горы и высохло море.
Мидори подняла на меня глаза.
– Как странно ты говоришь…
– Трогательно от тебя такое слышать, – рассмеялся я.
– Скажи еще что-нибудь хорошее.
– Я люблю тебя, Мидори.
– Как сильно?
– Как медведя весной.
– Медведя весной… – опять подняла на меня глаза Мидори. – Что это значит – «медведя весной»?
– Ты бредешь в одиночестве по весеннему лугу. Навстречу тебе выходит медвежонок с мягкой, как бархат, шерсткой и говорит: «Привет, сестричка! Поиграешь со мной в кувыркалки?» И ты весь день с ним в обнимку кувыркаешься со склона холма в зарослях клевера.
– Очень.
– Вот так я тебя и люблю.
Мидори опять прижалась ко мне и сказала:
– Классно. Если я тебе так нравлюсь, выполнишь все, что я попрошу? И не рассердишься?
– Конечно.
– И будешь меня беречь?
– Конечно, – повторил я и погладил ее короткие и мягкие, как у мальчика, волосы.