Я решил о чем-нибудь подумать, но о чем и как – не знал. К тому же, по правде сказать, ни о чем думать не хотелось. Еще настанет время, когда мне придется о чем-нибудь думать, тогда и буду. По меньшей мере, сейчас думать не хотелось ни о чем.
Прислонившись к столбу веранды, я весь день просидел, созерцая сад и поглаживая Чайку. Казалось, все силы покинули тело. Шло время, начало смеркаться, вскоре двор погрузился в темноту. Исчез куда-то Чайка, а я продолжал рассматривать лепестки сакуры. В мраке весны они казались мне гноящейся плотью, выпирающей из потрескавшейся кожи.
Я вернулся в комнату, задернул шторы, но и здесь витал запах весны. Им пропиталась земля, но мне он казался смрадом.
Три последующих дня – очень странных дня – я провел так, будто брел по морскому дну. Я толком не слышал, если ко мне обращались; а когда начинал говорить сам, не могли расслышать меня. Такое ощущение, что все мое тело плотно затянули плевой, из-за которой не удавалось соприкасаться со внешним миром.
Опираясь на стену, я рассеянно смотрел в потолок. Когда хотелось есть – грыз, что было, хлебал воду, становилось грустно – пил виски и спал. Не мылся и не брился. И провел так три дня.
Шестого апреля от Мидори пришло письмо. «Десятого – выбор предметов на семестр. Давай встретимся во дворе института и где-нибудь пообедаем? – писала она. – Я долго не писала, но теперь мы квиты.