Вернувшись в Токио, я заперся у себя в комнате, где провел безвылазно несколько дней. Моя память была связана не с живыми, а с мертвыми. В нескольких комнатах, приготовленных для Наоко, были опущены жалюзи, мебель покрыта белыми чехлами, на рамах скопилась пыль. Бо?льшую часть дня я сидел в какой-нибудь из тех комнат. И думал о Кидзуки. «Эй, Кидзуки, ты наконец-то заполучил Наоко. Ладно, она с самого начала была твоей. Может, она, в конце концов, и должна была туда попасть. Пожалуй. Но в этом мире, в этом неполноценном мире живых я сделал для нее все что мог.
На четвертый день после моего возвращения в Токио пришло письмо от Рэйко.
Ровно в девять я набрал нужный номер, Рэйко тут же взяла трубку.
– Как дела? – спросила она.
– Так себе.
– Слушай, ничего, если я к тебе послезавтра приеду?
– Ко мне? В смысле, в Токио?
– Да, в Токио. Хочется с тобой хоть раз спокойно обо всем поговорить.
– Выходит, оттуда придется уехать?
– Как же я к тебе приеду, оставаясь там? – сказала Рэйко.
Я не мог подобрать слов и молчал.
– Послезавтра приеду на «синкансэне» в три двадцать, так что встречай. Помнишь в лицо? Или после смерти Наоко потерял ко мне интерес?
– Да ну? – ответил я. – Послезавтра к трем двадцати буду на Токийском вокзале.
– Сразу заметишь. Нечасто можно увидеть женщину средних лет с чехлом от гитары.
И действительно я сразу нашел Рэйко. Она была в мужском твидовом пиджаке, белых брюках и красных спортивных туфлях. По-прежнему короткая прическа с торчащими кое-где волосами. В правой руке болталась дорожная сумка из желтой кожи, с левой свисал черный гитарный чехол. Увидев меня, она улыбнулась, изогнув все свои морщины. Глядя на ее лицо, я тоже невольно улыбнулся. Я взял у нее сумку, и мы пошли на платформу центральной линии.