Откуда в этих суровых и жестких мужчинах столько заботы? Может быть, именно она так влияет на них?
Запах Германа, его грудь, Полина утыкается в плечо, сзади Влад, от него так жарко, что не надо одеяла. Но ее все равно накрывают, Влад убирает волосы, целует, чуть прикусывая мочку уха губами.
— Наша охуительная девочка, только наша Полинка."
"Девушка улыбается, Герман смотрит неотрывно, она чувствует это, его рука поглаживает живот, к ней присоединяется рука Влада. Это невероятно трогательно, когда двое сильных мужчин оберегают ее с двух сторон и нежно накрывают беременный животик.
Кто сказал, что это неправильно? Кто сказал, что ее любовь к ним неправильная? Любовь? Их нельзя не любить, эта любовь смешана с сомнениями, страхами, обидой, но все равно любовь. Иначе быть не может, только от любви мог начаться их сын, после предательства первой любви и совершенной ошибки.
— Уснула.
— Ты думаешь, она останется?
— Мы должны сделать все, чтоб осталась. Ей нельзя просто так одной разгуливать по городу, и тем более садиться за руль.
Герман, держа руку на животе, смотрел на спящую девушку, говорил тихо, чтоб не разбудить.
— Не проще ли просто запереть ее здесь?
— Ты хочешь нервов и сопротивления? Соболь, ты хочешь войны и протеста? Полина слишком независимая и гордая. Пусть займется отелем, ей нравится это, будь рядом, у меня дела. Беременность — не помеха, пусть сидит там, в тепле, перебирает бумажки, без лишних эмоций.
— Ты думаешь, еще ничего не кончено?
— Не знаю, надо быть начеку, теперь, когда у нас есть слабое место, о нем узнают непременно. Мы должны землю рыть, поубивать любого, кто тронет ее. Любого, кому хватит смелости посмотреть в сторону девушки и нашего сына.
Влад откинулся, выключил нижний свет, комната погрузилась в темноту. Думал ли он еще месяц назад, что жизнь повернет в таком русле? Конечно, нет, он просто хотел видеть Полинку, хотел трогать ее идеальную грудь и слышать стоны.
Когда она сказала о беременности, решил, что шутка, хотя он даже шуток таких не знал раньше, у него давно никого нет, ни друзей, ни родных, только Герман, как часть его самого. Он с двадцати лет один, да, была младшая сестренка, три года они были одни, предоставленные сами себе.