— Иди сюда.
Он потянул Полину к кровати, на девушке был только легкий халат, сегодня выходной, его девочка никуда не спешит и не подгоняет их, как непослушных школьников. Уже месяц, нет, чуть больше месяца она с ними, перевезла вещи, в доме появились какие-то странные мелочи и безделушки, в ванной бутылочки, флакончики, тюбики. Всегда пахнет чем-то вкусным и безумно приятным.
На кухне новые шторы, в гостиной новый ковер, тот, оказывается, был слишком мрачным. Герману все труднее было держать лицо перед охраной, когда Полина рядом, он смотрел только на нее, следил, куда пошла, что делает, не холодно ли ей.
Что это? Просто забота? Волнение о своем еще не рожденном ребенке и его маме? Похоть, страсть, влечение к этой девушке? Или все-таки нечто большее? Как понять, если никогда не испытывал ничего подобного?
Очень часто он представлял, что ее не будет в его жизни, в их жизни, становилось хреново. Он видел сны, невнятные образы и размытые картинки, в которых пуля входит в Полинину грудь, как она удивленно смотрит в этот момент на него, совсем не понимая, что произошло, и падает.
Он резко просыпался, прижимал девушку к себе, целовал макушку, гладил живот. Как одержимый, хотелось спрятать ее закрыть, уберечь от всех, но с ней так нельзя. В ответ на его такую заботу будет протест, он понимал это.
— Сядь на колени, да, вот так, показывай тыковку.
Полина уселась к Герману на колени, боком, он такой большой, сильный, сердце забилось чаще, он начал развязывать халат, открывая животик.
— Привет, небольшая тыковка.
Полина улыбнулась, зарылась пальцами в его волосы, по телу растекалось счастье, малыш шевельнулся. Герман замер, перестал дышать, он все никак не мог привыкнуть к этому, в его понимании, это была некая магия, фантастика.
— Ты заметил, малыш только тобой шевелится, с Владом не хочет, даже он, малютка, знает, какой он противный пошляк.
Полина засмеялась, а Герман, чуть шире распахнув халат, потянулся рукой от животика к груди. Да, они стали больше, и еще более желанными, он понимает Влада, который не может оторваться от Полининой груди.
— Герман, только не дави, больно.
— Не буду, девочка, я нежно.
Он продолжил очень нежно, максимально нежно, на что был способен. Упругие полушария, набухшие соски, обвел каждый пальцем, чуть сдавив, от чего Полина простонала.