Один паренек, кареглазый курносый шатен лет одиннадцати-двенадцати, очень рослый для своего возраста, держался смело, но, высвистывая мелодию, уронил флейту, и подбородок его задрожал — мальчишка боялся, что теперь его не возьмут. Кесри подозвал к себе парня.
— Наам кья хай тера? Как тебя зовут?
— Дики Миллер, хавильдар-саиб.
— Ты знаешь, куда мы направляемся?
— Да, господин. В Китай.
— Не страшно?
Светло-карие глаза блеснули.
— Никак нет! — Мальчишка выкатил грудь. — Майн то кой бхи чиз се нахин дарта! Я вообще ничего не боюсь!
Такая горячность позабавила, и Кесри проследил, чтобы парня зачислили в состав барабанщиков и флейтистов.
Получив от ворот поворот, Захарий поплелся на баджру; в голове царил сумбур, соображалось плохо. Конечно, он знал, что рано или поздно свиданьям в будуаре придет конец, но очень рассчитывал на обещанную прощальную ночь.
Вопреки всем предупреждениям миссис Бернэм, он верил в продолжение их тайной связи и не допускал мысли, что в один прекрасный день его выбросят за борт, точно изношенный блок для подъема мачты. Однако сейчас душа его полнилась не только злостью, горечью, печалью и ревностью, но и безмерной благодарностью за все, что он получил (речь, конечно, не о деньгах), и внезапный разрыв отношений ничуть не уменьшил его восторг перед этой женщиной.
Последнее только усиливало смятение, заставляя ломать голову: так что же это было между ними? Уж точно не любовь, поскольку они никогда не произносили это слово, но и не просто вожделение, ибо один ее голос и то, о чем она говорила, завораживали не меньше ее тела.
Но как?
Сраженный этим вопросом, Захарий отправился в киддерпорский кабак, где просидел до поздней ночи.
Наутро он сообразил, что надо бы пойти в особняк и засвидетельствовать почтение Берра-саибу. Однако все тянул с визитом, боясь, что не сможет держаться естественно и выдаст себя каким-нибудь словом или жестом.