— Маджхану че? Вкусно, дорогой?
Диньяр угрюмо молчал, вертя в руках вилку."
"— Су тхаю дикра, в чем дело, сынок? — сказала Ширин, не дождавшись ответа. — Что-то не так?
Наконец Диньяр посмотрел ей в глаза и заговорил по-английски, что уже было знаком, поскольку прежде он всегда общался с Ширин на гуджарати.
— Правда ли, что крестника господина Карабедьяна похоронили рядом с дядей Бахрамом?
Так вот оно что: соседство могил всполошило сетов, скрывающих свои тайные вины.
— Да, сынок, — спокойно кивнула Ширин. — Правда.
— Но почему, тетушка? — взвился Диньяр. — С какой стати? Это неправильно!
— Вот как?
— Именно так — неправильно.
Ширин сложила руки на столе и, глядя прямо в глаза племяннику, сказала:
— Я думаю, тебе известно, что Фредди — не только крестник господина Карабедьяна, но и родной сын моего упокоившегося мужа.
Диньяр, явно не готовый к открытому признанию преступной связи Бахрама, вздрогнул, как от пощечины.
— Су каоч тхаме? Что вы такое говорите? Да как у вас язык повернулся?
— По-твоему, все это рассосется, если о том молчать? Не надейся, ибо невозможно произвести детей на свет тайком.
Диньяр шумно вобрал воздух — похоже, он хотел что-то сказать, но передумал и, уставившись в тарелку, оттянул вдруг ставший тесным воротник сорочки. Наконец он, запинаясь, проговорил:
— Тетушка… — голос его дрожал, — имейте снисхождение… мужчинам вроде дяди Бахрама и меня, кого дела надолго уводят из дома, ужасно одиноко… Наверное, вы даже не представляете, до чего им одиноко…
— Кхарекхар, неужели? Ты считаешь, нам неведомо одиночество?
Взгляд Диньяра выразил искреннее недоумение.
— Да как же вам его изведать, тетушка? Такие женщины, как вы, моя мать и сестры, живут себе в Бомбее, окруженные детьми и родственниками, к их услугам всяческие удобства. Потому-то мы и отправляемся за море, чтобы они пребывали в роскоши.
Ширин сжала дрожавшие губы и сделала глубокий вдох, чтоб не сорваться.
— Что ж, Диньяр, коль тебе ведомо истинное одиночество, тогда ты, наверное, меня поймешь.
— В чем?
— Задиг-бей сделал мне предложение, и я ответила согласием.
Челюсть Диньяра отвисла, и голос ему отказал.
— Да вы что, тетушка! — просипел он.