Захарий дал ей секунду насладиться этой мыслью и широко улыбнулся:
— Надеюсь, вы не слишком огорчитесь, узнав, что я все же сумел переубедить капитана.
Ошеломленной миссис Бернэм даже пришлось ухватиться за планшир.
— В каком смысле — переубедить?
— Лишь в том, что я заставил его передумать.
— Но как?
— Я сказал, что в ответ на небылицы обо мне он станет известен как соблазнитель чужих жен.
Миссис Бернэм ахнула и зажала рукой рот.
— Нет! Вы не осмелитесь!
— Вот тут вы ошибаетесь, миссис Бернэм, очень даже осмелюсь.
— Нет! Я вам не верю!
— Напрасно. Это правда.
— И что он сказал?
Захарий рассмеялся."
"— Капитан, как вам известно, горяч, и вы не удивитесь тому, что он был вне себя от ярости и даже, по-моему, хотел меня убить. Но я вновь его одолел.
— Каким образом?
— Я сказал, что сохранил все ваши письма, которые, случись мне умереть, найдут в моих вещах. Иными словами, он погубит вас. Это был весьма трогательный момент, когда с него потребовали дань за чувство к вам.
Миссис Бернэм отерла глаза.
— Почему? Что произошло?
— Весь пыл его улетучился, он сдулся, точно проколотый пузырь. Капитан был сражен мыслью, что вы можете пострадать. Я понял, что теперь легко прибрать его к рукам. Ради вас он должен принять мое предложение, сказал я, пусть это будет его маленькой жертвой на алтарь любви.
Солнце зашло, и лицо миссис Бернэм казалось пепельно-серым.
— Что было потом?
— Я дал ему время на размышление, поскольку, на мой взгляд, мозг капитана не самый резвый из его органов.
— О боже! — Миссис Бернэм прижала ладони к щекам. — Не могу поверить, что вы столь безжалостны, столь бессердечны, мистер Рейд!
— Но это всецело ваша заслуга, миссис Бернэм, — парировал Захарий. — Именно вы обучали меня жестокости, а я, знаете ли, способный ученик.
Мадам покачнулась и, ухватившись за планшир, послала умоляющий взгляд:
— Мистер Рейд, вы должны освободить его от этой ужасной сделки.
— Сожалею, но от меня уже ничего не зависит. Теперь капитаном занимается ваш муж. Моей задачей было лишь захомутать его.
— Бедный, бедный Невилл! — Миссис Бернэм сглотнула рыдание. — Всего превыше он ценит честь, для него нет ничего страшнее, чем потерять ее.
— Ох, не сказал бы.