Однако он понимал, что расслабляться нельзя — внезапные всполохи света в окнах особняка свидетельствовали о неусыпном надзоре, — и оттого всеми силами соблюдал приличия в одежде и поведении вообще. Работая на открытых частях судна, Захарий, невзирая на жару, укутывался с головы до пят.
Если исключить это маленькое неудобство, он был вполне доволен своим житьем. Дни его проходили бессобытийно, но плодотворно: вставал он рано и планомерно работал до заката, порой призывая на помощь господских слуг, но чаще справляясь самостоятельно.
Всего лучше были ночи. Захарий нежился в объятьях мягкой упругой кровати, но истинной роскошью были тишина и одиночество. У него, избалованного сытной едой и мирной обстановкой, так разыгрывалось воображение, что он без всякого труда выманивал из тени образ Полетт, укладывал его к себе в постель и порой по нескольку раз за ночь предавался восхитительным утехам.
Однажды утром, когда он работал на баке, с берега долетел голосок Аннабель:
— Эй, привет!
В ответ Захарий козырнул:
— Здравия желаю, мисс Аннабель.
— Я пришла попрощаться, нынче уезжаю в Хазарибагх.
— Что ж, счастливого пути, мисс Аннабель.
— Спасибо. — Девочка шагнула ближе к воде. — Скажите, мистер Молотчик, вы же знакомы с Полетт, верно?
— Да, так и есть.
— Как думаете, вы скоро с ней свидитесь снова?
— Не знаю. Надеюсь.
— Если увидите ее, передайте, пожалуйста, от меня привет. Я по ней очень скучаю.
— Я тоже, мисс Аннабель.
Девочка кивнула.
— Пожалуй, пойду. Мама не хочет, чтобы я с вами разговаривала.
— Почему?
— Говорит, девочке не пристало беседовать с молотчиками.
Захарий рассмеялся.
— Ну тогда бегите домой. Прощайте.
— До свиданья.
В тот же день миссис Бернэм с Аннабель отбыли, две недели особняк был темен и тих.
Вечером к дому подъехало изрядно экипажей и колясок, до поздней ночи на лужайке звенели смех и голоса. Захарий счел за благо уйти с глаз долой, скрывшись в своей каюте.