Что это было – сон, кошмар, кома?
Она летала – невесомая, полупрозрачная. Прямо сквозь крышу поднялась над прямоугольным строением, увидела бетонный забор, за ним скопление вагончиков-бытовок, просторную автостоянку, машины на ней, людей – приходящих и уходящих, лежащих почти или совсем неподвижно, практически голых, в одних разбухших памперсах, с головы до ног упакованных в белые костюмы с цветными полосами скотча на груди и спине. И еще длинные свертки – застывшие навытяжку тела в двойных черных пакетах.
Слышала, как о ней говорили в третьем лице: «Не старая ведь еще», «жалко», «не вытянет».
"«Кто бабушка? Я – бабушка?» – слабо удивилась она, с трудом припомнив: в самом деле, есть тот, кто ей дорог.
«Все, отмучилась, – печально напело сопрано. – Понятно было, что не сдюжит».
«Кто отмучился? Я – отмучилась?» Она спустилась, посмотрела, кто это там лежит, привязанный, с трубками со всех сторон. Кровать № 3. «Третий номер – тоже на вылет, – напел мягкий голос. – Места для самых тяжелых. Что, не скончалась еще? Нет, надо же, жива пока».
Как им сказать, что ей больно?
В трахее трубка, из нее выходит воздух, голосовые связки не работают, ни говорить, ни кричать не получается.
Конца пытке нет. Времени не существует. А слышимость – надо же, сохранилась! Обрывками доносятся фразы: «нагрузка на сердце», «почки отказали», «гемодиализ», «давление шестьдесят на сорок», «переливание», «мать вашу, плазма не той группы», «сепсис», «бактериальная инфекция».
Она цепляется за голос, который слышит чаще других, вытягивает себя по нему из черной трясины на поверхность. «Куда ты?» – дребезжащий голос вдогонку, и тощая рука хватает, тянет назад в глубину. Вы кто? Та бабушка с крестиком? Нет, та отмучилась уже. Ей было не сдюжить.
«Это мне-то не сдюжить? – скрипучий старческий смех. – Деточка, лучше не дергайся, иначе хуже будет. Я расскажу тебе, я все знаю, тыщи раз видела.