Игорь усмехнулся:
— Вспомнил.
— Ты бы сразу с этого и начал, а то книжка, МУР. Кофе хочешь?
— Хочу. Но это потом. Сейчас у меня к тебе очень важное дело. Садись.
Толик сел. Игорь достал из кармана фотографию.
— Знаешь этого человека?
Толик взглянул мельком.
— А тебе зачем?
— Ты его знаешь?
— А то. Самый сладкий клиент.
— То есть?
— Ну, ресторан у нас до двадцати трех. Так?
— Так.
— А мы потом для своих начинаем работать. Ну а они платят.
— Сколько?
— А я не считаю, — усмехнулся Толик.
— Этот хорошо платит?
— Хорошо.
— А ты ему поешь?
— Пою.
— «Дочь камергера», «Созрели вишни в саду у дяди Вани», «Поручик Голицын». Так?
— Так.
— А знаешь, откуда у него деньги?
— Ты меня на голое постановление не бери. Откуда у него деньги — это твоя забота. И не смотри на меня так. Не надо. Нынче как: умеешь жить — заказываешь музыку.
— А те, кто не умеет?
— А те. — Толик засмеялся. — Так они дома сидят и телевизор смотрят. У нас по Конституции полная свобода волеизъявления. И не смотри на меня так, я все равно тебя не боюсь.
— А мне не надо, Толик, чтобы ты меня боялся. Помоги мне.
— А я не дружинник…
— Это точно, но мне Женя Звонков сказал, что ты парень хороший.
— Хороший парень в наши дни не профессия. И мне на нож лезть нет никакого интереса.
— Значит, не столковались.
Игорь встал, толкнул сигарету в пепельницу. Толик с интересом разглядывал его. Корнеев пошел к двери, обходя наваленные на полу запчасти к автомобилю, какие-то сумки, стопки книг.
Открывая дверь, он хотел в сердцах хлопнуть ею.
Коридор был так же темен и пуст. Игорю пришлось повозиться с замком.
А дом уже доломали. Даже пыль осела. И победно раскачивалась клин-баба на тросе, и крановщик пил кефир, приложив к губам бутылку, словно трубу.
Игорь закурил и пошел по переулку.
В кабинете Громова сидел начальник МУРа Кафтанов.
Громов переоделся в форму и, как все люди, надевшие ее недавно, чувствовал свою необыкновенную значительность.
Значительность прибавляли огромный кабинет, в который Громов тоже вселился не так давно, и телефоны разного цвета, и селектор.
Громов смотрел на Кафтанова начальственно-печально, как на ребенка-несмышленыша, и говорил ровным, тихим голосом:
— Андрей Петрович, дорогой, ну это же не дело.