Что я тебе сказать-то хотел? Понимаешь, мы так привыкли во всех людях находить плохое, что даже очень хорошего человека не можем распознать. Гадости в нем выискиваем, неприятные черты… Но ведь бывает так, что встретился хороший человек – по-настоящему хороший? Честный, искренний, добрый, в конце концов! И хоть что с ним ни делай: хоть в дурной семье выращивай, хоть с мерзавцами сталкивай, – а он все равно останется порядочным. Вот только замкнется в себе, побоится нос наружу высовывать, да и то – лишь первое время.
Илюшин молчал.
– Ты все правильно рассказал, но потому, что ты сам ее не видел, твой рассказ получился совсем о другом человеке. И я не видел, но мы с тобой разговаривали с Каморкиным, ты с ее подругой встречался – почему ты им не веришь, а веришь своим выдумкам? Не нужно тут ничего усложнять, понимаешь? Она хорошая девочка – просто чистый, правильный человечек, который родился таким: не лживым, не злым.
Он наконец перевел взгляд с белой птицы, глядящей с обложки огромными круглыми глазами, на Макара.
– Я это все к тому, – чуть извиняющимся тоном сказал Бабкин, – что иногда самое очевидное – это и есть самое правильное.
Он взял чашку и поставил в раковину, ожидая, что ответит Макар.
– Иногда самое очевидное – это и есть самое правильное, – негромко повторил за ним Илюшин. – Серега, да ты почти философ. Плохонький, конечно, примитивный, но все же пытающийся рассуждать об абстрактном.
– Иди ты, – беззлобно отмахнулся тот.
– Знаешь, может быть, ты и прав. Возможно, возможно… – задумчиво произнес Макар. – Давай вернемся к Ромашовой.
– Кто угодно. Начальник службы безопасности, вся служба безопасности в целом, его замы…
– Но ты разговаривал с соседями Ромашовой.
Бабкин кивнул.