Вот почему я отнюдь не удивилась, когда он продолжил и задал мне вопрос, на который мне совершенно не хотелось отвечать.
– Но почему, Джесмин? – Он замолчал, давая мне возможность осознать его слова. – Почему ты любишь их всех одинаково?
Проблема в том, что, когда ты, ненавидя ложь, хочешь опуститься до нее, это так же больно, как подобрать какого-нибудь засранца, взять его на руки и решать, что с ним делать… зная, что в любом случае будешь переживать. Возможно, поэтому я – слюнтяйка, но я признала это и смирилась с этим.
Прежде чем продолжить, я подняла глаза на Ивана, потому что мне не хотелось, чтобы он подумал, что я смущаюсь. Я не хотела раздувать из мухи слона. В противном случае он придал бы этому большее значение, чем это было необходимо, а мне этого, безусловно, не хотелось.
– Я хочу, чтобы они знали, что я люблю их такими, какие они есть. Я не хочу, чтобы кто-то из них страдал, думая, что одного я люблю больше, чем другого.
А потом мне отступать было некуда. Я не могла взять свои слова обратно.
Слова повисли в воздухе, между Иваном и мной, кружа, и кружа, и кружа, и кружа вокруг нас.
Он молчал.
Он так долго не произносил ни слова, стоя неподвижно, высокий и безупречный, пристально и так долго смотревший на меня своими голубыми глазами, что у меня возникло желание почесаться, но я ни за что на свете не сделала бы этого в его присутствии, неважно, друзья мы или нет.
Итак, вместо этого я, закатив глаза, спросила:
– Как насчет того, чтобы теперь поговорить о чем-то другом? Ты ставишь меня в неловкое положение.
Что ответил этот идиот?
– Нет.
Я проигнорировала его ответ.
К счастью, как раз в этот момент в комнату вразвалочку вошел Бенни в мятой одежде с заспанным и лукавым личиком и заявил:
– Я хосю есть, Джеззи.
Я набросилась на этого засранца, пока он не убежал, а я не завязла в разговоре о том, о чем мне не хотелось думать больше, чем я уже думала.
– Хорошо, Бенни.