Отдам босса в хорошие руки

В один шаг преодолев разделяющее нас расстояние, хватаю ее за плечи, сжимаю их — может, сильнее, чем сам бы хотел, потому что она едва заметно морщится. Но мне кажется, что если ослаблю хватку — она уйдет, уйдет прямо сейчас.

— Скажи, что так спешишь, чтобы рассказать ему, как стонала от моих пальцев внутри тебя.

Она судорожно выдыхает, прикусывает губу, смотрит с таким отчаяньем, что другой бы ее пожалел и уже отпустил. Но я, продолжая одной рукой сжимать ее плечо, другой зарываюсь в волосы, наматываю их на кулак, заставляя ее поднять голову выше.

Чтобы эти развратные губы были еще ближе ко мне, и я мог услышать то, чего жду, или хотя бы то, что все прояснит — только внятное, правдоподобное, чтобы меня попустило.

Упрямый взгляд. Я просто вижу, как внутри него зреет, разгорается сопротивление. И несмотря на то, что она все еще здесь, я практически слышу, как она отдаляется.

— Скажи, что просто хочешь рассказать, как ерзала голодной кошкой по моему члену и мечтала, чтобы я тебе вставил, — предлагаю ей другой вариант.

 — Скажи, что хочешь рассказать ему, сколько раз я трахал твой рот своим языком, и как ты стонала в ответ, прижимаясь ко мне. Скажи, что хочешь сказать ему, что позволяла моим рукам сделать то, что хотела бы, чтобы я сделал с тобой своим членом.

Мы оба знаем, что это правда.

Но все, что она делает — просто, блядь, снова не лжет.

Молчит."

"И меня начинает бесить это молчание, бесить ее упрямство и какая-то ненормальная тяга к прошлому, которое без нее спокойно обходится.

Мне хочется и вжать ее в себя и оттолкнуть, чтобы выставить вон не только за двери, но выжить ее из себя. Мне хочется и трахнуть ее прямо здесь, а потом отпустить к женишку, чтобы думала обо мне, когда будет его целовать. И одновременно с тем, хочется ласково обнять ее, увести на кухню, сделать ей кофе, давиться им, сидя напротив нее и даже не прикасаться, просто наслаждаться молчанием. Молчанием, у которого вкус так отличен от этого.

Но сильнее всего мне хочется, чтобы она сделала что-то сама.

Чтобы проснулась, шагнула из своего прошлого и начала так же сильно ценить настоящее, как ту старую плесень из воспоминаний, привычек и обещаний, от которой не может отделаться.

Но она просто молчит.

Дышит тяжело — от моей близости, от жесткости, с которой раньше не сталкивалась. Нервно облизывает губы, когда я склоняюсь над ней и, отпустив ее волосы всего на секунду, зарываюсь в них пятерней.