Марфа спала, кажется, еще крепче отца, безмятежно устроившись подушкой пухлой щеки аккурат на пуговице. Но правый ее кулачок надежно сжимал мягкий хлопок кармана.
Варя смотрела на спящих мужа и дочь. И перед ее глазами проходил, словно в режиме обратной перемотки, последний год ее жизни. Или чуть больше.
У нее была трудная беременность. Ранний и сильный токсикоз. Угроза прерывания. Потом еще поздний токсикоз. УЗИ в тридцать две недели показало тазовое предлежание. Варе уже от всех трудностей хотелось выть.
Две недели Тин о чем-то шушукался с Вариным животом. На саму же Варю накатила какая-то странная апатия. Которая мгновенно слетела в тот момент, когда дочь решила прислушаться к отцовским увещеваниям.
Видимо, в процессе переворачивания на позднем сроке ребенок намотал пуповину. Не на шею — на руку. Но роды были все равно трудными. Только мастерство и опыт акушерской бригады, которые были существенно подкреплены денежно, и то, что Варя сама прекрасно понимала, что происходит и не потеряла присутствия духа, позволили вытянуть семь баллов по шкале Апгар.
Варя принадлежала к врачебной династии. Она сама — хирург. Видела всякое. Читала многое. И все-таки, когда увидела свою дочку с иглой в голове — не выдержала. И ведь знала же, что у новорожденных вены лучше всего именно на голове, и это нормально, и ничего страшного, так удобнее всего.
А вот Тихон — выдержал. Он не дрогнул, когда увидел кроху-дочь с иглой капельницы в голове. Варя понятия не имела, как он умудрился просочиться в реанимацию новорожденных. В некоторые моменты Тихона Тихого просто не могло остановить ничего. Его знали все медсестры и все врачи отделения. Ему звонили и отчитывались — Варя сама слышала.